У кого-то это умерший родственник — человек разговаривает с ним, так же подняв глаза к небу и уверен в том, что он или она слышит его.

Изливая чему-то незримому свою душу, становится как-то легче. Срабатывает некое сильное внушение, когда мозг с удовольствием абстрагируется от проблем и верит в призрачное спасение. Каким-то образом действительно начинаешь чувствовать поддержку. Это не подвластно объяснению.

В итоге человек сам выходит из любого дерьма, если он этого сильно захочет. А он захочет и ради того, чтобы доказать своему «собеседнику», оказывающий молчаливую поддержку, что он сможет.

А кто-то верит в себя. И, как мне кажется, это самый лучший и твердый выбор.

Я стараюсь верить в себя, в свои возможности. Пытаюсь найти в себе силу, некий стержень, который поможет мне вынести все удары судьбы. Я должна верить в себя и самостоятельно вывести себя из лабиринта, в котором оказалась пять лет назад. Я обязана найти выход, где точно наткнусь на свое прошлое.

Я слишком долго убеждала себя в том, что мое прошлое в моем настоящем будет бесполезным, и я зря трачу силы на поиск воспоминаний, которые очень тяжело откопать из глубоких ям, старательно засыпанные…кем-то.

Я поднимаю глаза со своей тарелки с завтраком, который ковыряю вилкой уже около десяти минут, на своего супруга. Он с аппетитом уплетает еду, сидя напротив меня, и даже ни разу за все время приема пищи не взглянул на меня.

Снова опускаю глаза и сглатываю, заново проваливаясь в свои раздумья. После того, как в меня пускают препарат с неизвестным мне содержимым, первые три дня я чувствую себя амебой. То есть я ничего не хочу, мне нравится моя жизнь, я не желаю ни о чем думать, все вокруг кажется дотошно идеальным. А потом эйфория исчезает, и я начинаю анализировать свою жизнь, просыпается внутренний голос, который убеждает меня в том, что я не должна зависеть от Джексона и обязана с чего-то начать. Вся обстановка, окружающая меня, это не то, что может меня удовлетворить. Это не та атмосфера, в которой я хочу жить. Просыпается сильное предчувствие, что я чего-то упускаю, что-то важное, что-то необходимое мне, как воздух…

Но самое поганое предчувствие, которое я пыталась подавить, — это возникновение ощущения, что Джексон меня обманывает и искажает мое прошлое. Тогда откуда у меня такое рвение вспомнить все самостоятельно и перестать наедаться его рассказами? Недоверие?

Спустя пять лет жизни с ним я задумалась об этом. Может эти предчувствия появились именно сейчас потому, что за пять лет жизни с ним, я поняла, что хочу иной жизни? Я поняла, что не люблю его и не хочу смотреть на него, не то что принимать его касания.

Как же гнусно это звучит в моей голове и совесть тут же откликается внутри меня. Джексон сделал все, чтобы я выжила. Без него неизвестно, что бы было со мной.

Рядом с ним в тебе горит чувство вины. Почему ты, мать твою, изводишь себя и обвиняешь? Это его выбор. Ты не молила его, стоя на коленях, не оставлять тебя в этом большом незнакомом мире.

Внутренний голос настолько жесток, что перекрывает мне воздух.

Я должна с чего-то начать…

— Что скажешь, любимая?

— Что?

Я резко возвращаюсь в реальность из собственного маленького мира, напоминающего запутанный клубок, когда слышу голос Джексона. Пытаюсь подавить волнение и вести себя непринужденно. Джексон смотрит на меня выпытывающим хищным взглядом. Даже если мой мир запутанный и темный, мне намного лучше находиться там, чем с ним наедине за этим столом с вкусностями и в роскошной обстановке.

— Я говорю, неплохо бы было посетить Штаты. Как ты смотришь на такое путешествие?

Он втыкает в вилку небольшой кусок говядины и медленно отправляет его в рот, не снимая с меня этого ненавистного мне взгляда. Я напрягаюсь, когда воздух сжимается во мне в атомы. Его становится катастрофически мало. Непонятно откуда взявшийся страх сжимает мою шею в ледяной аркан.

— Почему бы и нет, — улыбаюсь я и втыкаю в вилку кусок помидора, немедленно отправляя его в рот, пытаясь занять себя хоть чем-то и найти предлог убрать с него свой взгляд, чтобы это выглядело не намеренно, а по обстоятельству.

— Меня там ждут кое-какие дела, задержусь на месяц точно. А без тебя этот месяц станет пыткой.

Я поднимаю глаза и выдыхаю, очаровательно улыбаясь ему.

— Да, мне без тебя тоже будет плохо. Так что лучше полечу с тобой.

Джексон смотрит на меня так, будто готов наброситься. По позвоночнику скатывается холодный пот. Мое притворство иногда выходит за грань, и я только усугубляю свое положение. Ненавижу, когда в глазах Джексона горит мрачный огонь страсти ко мне и от него веет желанием. Мне противно от собственного вранья, что меня буквально начинает подташнивать.

Меня спасает звонок на его мобильный телефон. Джексон немедленно принимает вызов. Его томный и соблазнительный голос меняется на деловой и твердый. Он говорит на немецком, поэтому я ничего не понимаю из сказанного. Я расслабляюсь и начинаю принимать пищу. От напряжения и страха начала чувствовать животный голод.

— Жизнь моя, мне пора уходить, скоро собрание директоров.

Он встает из-за стола и направляется ко мне. Я на автомате встаю со стула, чтобы не задирать голову и не чувствовать себя приземленной перед ним. Он рывком обнимает меня и прижимает к себе.

— Хотя очень хочется остаться с тобой, — шепчет он в мое ухо и целует его.

Уходи уже, прошу…

Джексон смотрит на меня пугающим голодным взглядом и своими большими руками сильно сжимает мою тонкую талию, обтянутую белым, длинным до пят шелковым халатом.

— Поцелуй меня, — требует он низким голосом.

Я сглатываю. В горле встал ком презрения, когда я посмотрела на его губы. С выдохом я встаю на носочки и касаюсь его холодных губ, которые проходятся по моим как острый кинжал. Но этого невинного поцелуя хищнику мало. Джексон тихо рычит и сжимает меня в своих руках еще сильнее, делая поцелуй напористее. Я скривилась, не желая этого мерзкого поцелуя. Меня будто заставили съесть разом несколько острых кубиков льда. Джексон переставляет одну свою руку на мой затылок и сжимает волосы до боли. Его поцелуй жадный, властный, демонстрирующий собственность. Еще несколько секунд его пыток на моих губах и Джексон напоследок оттягивает мою нижнюю губу зубами и со стоном отпускает.

Я делаю вид, что только что не испытала омерзительного чувства, а наоборот, одобрительно смотрю на него, как покорная жена, которой все понравилось.

Джексон продолжает сжимать мои волосы за затылке и наклоняется к моей шее. Жадно вдыхает мой аромат, и я жмурюсь, сдерживая рвотные позывы. Насколько мой организм начал отторгать этого человека, словами не описать. Будто все мое тело вместе с сердцем знают больше, чем мой «вымерший» без воспоминаний мозг. Почему так происходит — не понимаю. Что-то же заставило меня выйти за него замуж? Полагаю, это была любовь? Куда тогда она делась?

— Моя.

Джексон произносит это с наивысшим удовольствием. Он наконец оставляет меня в покое и делает шаги по направлению к двери. Я продолжаю стоять как вкопанная с острым, просто диким желанием изменить свою жизнь.

Начать что-то делать…

— Любимый?

Джексон медленно поворачивается и смотрит на меня одновременно удивленным и одобрительным взглядом. Для меня стоило больших усилий произнести это слово с нежностью.

— А мои родители похоронены здесь? В Берлине?

Он еще долго задумчиво смотрит на меня, затем говорит:

— Водитель отвезет тебя, если ты хочешь навестить их.

— Спасибо, — и снова моя очаровательная улыбка спасает меня.

Джексон без лишних вопросов отворачивается и идет дальше, наконец покидая дом. Я выдыхаю и начинаю небрежно вытирать свои губы, будто на них что-то отвратительное. Как вдруг периферическим зрением вижу движение в стороне. Я повернула голову и увидела мадам Джонсон — главную по дому, стоящую у дверей, ведущие на кухню. Она тут же вышла из оцепенения и продолжила свой путь, выходя из столовой в холл, будто ничего подозрительного не заметила.