Подобный утилитарный подход активно поддерживала даже консервативная британская пресса. «Народы Британской империи, — утверждала 26 марта лондонская „Таймс“, — никогда не рассматривали союз с Россией как личный союз с царем. Они… считали, что союз заключен с русским народом»[929]. Что и говорить, круто завернуто. Любопытно, кто спрашивал народы в империи, и какое право голоса они имели во внешней политике монархии?
Как отмечает Гарольд Николсон, даже король Георг V впоследствии нашел, что текст послания Ллойд-Джорджа «слегка перебарщивает». Особенно уязвило короля, жаловался Стамфордхем, слово «революция», которое премьер несколько раз употребил в телеграмме, что, по мнению личного секретаря короля, звучало диссонансом в послании монархического правительства. Однако, подчеркивает Кеннет Роуз, «последнее слово, как всегда, осталось за премьер-министром». В ответ Ллойд-Джордж только и «заметил с изрядной долей юмора, что нынешняя британская монархия основана в результате революции. А этого факта Стамфордхем никак не мог отрицать»[930]. Но это, понятное дело, были разные революции. В общем, вы понимаете — это другое…
Ну, а британский посол в Петрограде с готовностью доложил в Лондон Артуру Бальфуру: «Послание главы правительства, направленное вами премьер-министру России, произвело чрезвычайно благоприятное впечатление и упоминание в нем о царе не создало никаких проблем»[931].
Но, как заметил сам премьер, его телеграмма в Петроград «в значительной мере»[932] редактировалась российским временным поверенным в делах Константином Набоковым[933], который в январе 1917 г. сменил внезапно умершего посла Бенкендорфа[934]. Справедливости ради, следует отметить, что отличился не только Ллойд-Джордж. Уже 18 марта несколько французских деятелей, в том числе и известный нам Альбер Тома, направили в Петроград Временному правительству поздравительную телеграмму, выдержанную в куда как более восторженных тонах[935]. Оно и понятно — социалисты.
Для меня же самое главное во всей этой истории — что сам Ллойд-Джордж, комментируя свой взгляд на те события через многие годы, особо подчеркивал: «Я и сегодня готов подписаться под каждым словом этой декларации»[936]. Более того, в дальнейшем Ллойд-Джордж никогда не скрывал своего восхищения большевиками, в первую очередь личностью Сталина.
«Я никогда не встречался со Сталиным. Но мне говорили, что он великая личность. Я всегда читал его речи», — заявил он в ноябре 1941 г., отвечая на вопросы американского публициста. Когда же звезда его прежнего кумира Гитлера закатилась, то Ллойд-Джордж, не стесняясь, переключил свое благосклонное внимание на Сталина. В конце войны он одобрял многие действия Иосифа Виссарионович, которые пугали и приводили в бешенство Черчилля, да и всю британскую верхушку. Когда 12 января 1944 г. поинтересовались его мнением по польскому вопросу, Ллойд-Джордж заявил: «Я солидарен со Сталиным в его подходе. Политика поляков в этом деле сводилась к следующему… — тут он продемонстрировал руками жест, означающий гребущее к себе воздух движение. — Пилсудский начал это. По Рижскому договору все территории отошли полякам. И русские хотят вернуть их назад. Я чертовски этим удовлетворен. В свое время я говорил, что это приведет к новой войне. Так и случилось»[937].
Безусловно, в Лондоне не могли не знать, что Николай II готов при первой же возможности выехать с семьей в Англию. Еще до своего отъезда из ставки царь прямо заявил британскому военному атташе, что «предпочтительным направлением для него является Англия»[938]. Дисциплинированный офицер незамедлительно проинформировал свое начальство. Но время шло, а ничего не происходило.
В те дни западных формально все еще союзников России, как и прежде, занимал только один вопрос: готовы ли русские солдаты и дальше умирать на фронте?
Переписка по вопросу предоставления убежища царской семье явно затягивалась. «А пока Временное правительство проявляло нерешительность, — отмечает Корин Холл, — у короля Георга было время передумать»[939].
И он не упустил этой возможности. Уже 30 марта по какой-то неведомой причине настроения в Букингемском дворце резко изменились. «Король много раздумывал о предложении правительства, что император Николай и его семья должны прибыть в Англию, — указывалось в письме лорда Стамфордхема главе Форин-офиса. — Насколько вам, несомненно, известно, король испытывает глубокие дружеские чувства к императору и, конечно, будет рад сделать все в его силах возможное, чтобы помочь ему в это кризисное время. Но его величество не может помочь, ибо сомневается не только по причине опасности такой поездки, но и в силу общих оснований целесообразности, будет ли разумно, чтобы императорская семья обосновалась на жительство в нашей стране. Король будет признателен, если вы проконсультируетесь с премьер-министром по этому поводу, поскольку, как понимает его величество, правительство России не пришло еще к окончательному решению по этому вопросу»[940].
На удивление, глава Форин-офиса Артур Бальфур внезапно заупрямился в ответ на пожелания двора, выражая несогласие с отзывом приглашения царской семье[941].
Георг V, взяв 48 часов на размышление, продиктовал лорду Стамфордхему ответ Бальфуру: «С каждым днем король все больше обеспокоен вопросом о целесообразности прибытия императора и императрицы в нашу страну. Его величество получает многочисленные письма представителей разных социальных классов, как известных ему лично, так и нет. В них говорится о том, насколько широко этот вопрос обсуждается общественностью. Причем не только в клубах, но и среди рабочих. Так, члены парламента от лейбористской партии высказывают противоречивые мнения по данному предложению. Насколько вам известно, король с самого начала полагал, что присутствие царской семьи (особенно императрицы) в Англии может повлечь возникновение различных трудностей. Я уверен, вы хорошо представляете, насколько это будет затруднительным для нашей королевской семьи, которая связана тесными узами с императором и императрицей. Многие представители общественности полагают, что предложение о предоставлении убежища тесно ассоциируется с личностью короля. Другие считают, что с приездом царя король Георг попадет в „весьма затруднительное положение“. Не только по той причине, что царь рассматривается как кровожадный тиран, но и императрица весьма непопулярна из-за своего немецкого происхождения. Не следует ли попросить российское правительство подыскать другую страну для проживания царской семьи?»[942]
10 апреля 1917 г. Георг V подтвердил свое решение, что правительству его величества следует отозвать приглашение[943].
Отчего же так кардинально изменилось мнение монарха? Ведь он был так привязан к «дорогому Никки»! Достаточно только взглянуть на их многочисленные совместные фотографии, где неизвестные нам фотографы запечатлели их тесно прижавшимися друг к другу, зачастую одетыми почти в одинаковые мундиры или пиджаки (если не считать, что у одного два ряда пуговиц на сюртуке, а у другого один), с нежным взаимным обожанием в глазах, чтобы прочувствовать то умиление, которое испытывали окружающие, глядя на эту пару, исполненную чувством братской любви.
