«О, Тэси, – вдруг подумала она, продолжая мысленно падать. – О, Тэси, прости меня, мне так жаль…»

Что-то ослабло внутри нее, как будто в одно мгновение рассосался твердый узел напряжения. Ощутив ужасную боль в животе, Комако подавила всхлип и открыла глаза, озираясь по сторонам в свете жаровни. Голова Тэси лежала у нее на коленях, глаза сестренки были закрыты, как будто она наконец-то заснула. Только это был не сон.

Спустя много лет после того, как Джейкоб перестал быть тем, кем был раньше; после того, как ему довелось с дымящейся кожей стоять в серых комнатах за орсином в окружении призраков со скорбными лицами, которые собрались, чтобы встретиться с ним; после того, как он стал тем, кем ему всегда суждено было стать, то есть продолжением другра; после того, как внутри него тлеющей тенью поднялась пыль, заставив его забыть даже собственное имя; после того, как он убил у переправы через реку тех двух детей и изменился, изменился бесповоротно, осознав всю ложь института; и, что самое главное, после того, как он отправился в Карндейл за ребенком, за тем самым сияющим мальчиком, – где-то глубоко в далеком уголке своего сердца Джейкоб все равно всегда помнил этот день, этот отъезд и это путешествие. Ибо тот день стал его вторым днем рождения.

Они отплыли из Токийского залива под облачным, залитым белым светом небом – четыре пассажира на борту шведского судна контрабандистов: он сам, Коултон, замкнувшаяся в своем горе Комако и странная безбилетница, девочка-невидимка Рибс.

Пока судно под трепетавшими на ветру парусами обходило мель, Джейкоб и Комако стояли на палубе. Глаза девочки не отрывались от вида удаляющихся крыш родного города, на лице ее отражалась печаль. Она почти не разговаривала, в особенности о своей младшей сестре, но по этому молчанию Джейкоб понял, что она сделала и через что ей пришлось пройти. Он вспомнил Бертольта, вспомнил о том, как брат много лет назад лежал в переулке, раскинув покрытые сажей руки и ноги, и задался вопросом: смог ли бы он сам сделать нечто похожее? И тут же понял, что не смог бы, потому что его любовь к брату была недостаточно сильной и бескорыстной, – и он опустил глаза, устыдившись. Джейкоб никогда не знал, кто он на самом деле в этом мире без Бертольта, ставшего для него опорой.

Через некоторое время они с Комако перешли на корму, и Джейкоб крепко ухватился за перила обеими руками, словно желая задушить их. Вместе они продолжали разглядывать прекрасный город, скрывающийся вдали.

– Ты больше не увидишь его. По крайней мере, не увидишь еще очень долго, – тихо сказал он.

– Я ненавижу его, – ответила девочка, отвернувшись, и ушла прочь.

Джейкоб проводил ее взглядом, затем поднял голову. У гладкого ствола фок-мачты молчаливо застыл призрак женщины-тени в черных юбках, создания из дыма и тьмы. Не подозревая о ее присутствии, рядом с ней присел на корточки матрос, выщипывая из мотка каната паклю. Джейкоб даже не знал ее имени, и это казалось ему странным. Конечно, она была другром – это он уже понял. Но, по всей видимости, не злым. Разве такое возможно? В последнее время она не только являлась ему во снах, но и жутковатой тенью следовала за ним наяву, словно предвестник грядущих испытаний. По вечерам она парила за спиной Коултона, сидевшего за капитанским столом и ворчливо отрывавшего от булки куски большими пальцами. Стояла на освещенной солнцем палубе, пока корабль поднимал нос и снова опускал его в брызги, неспособные намочить ее юбки. В тусклой тесной каюте, которую они делили с Коултоном, она часто стояла в открытом дверном проеме, почти не касаясь пола, окруженная дымкой. Иногда ее вид пугал Джейкоба. Но чаще всего его охватывала печаль, и он ощущал себя невыносимо старым.

В первые дни он говорил мало и просто рассматривал в свете вечернего фонаря красное лицо Коултона и его бакенбарды, следил, как товарищ глубоко затягивается сигарой и, прикрыв глаза, задерживает дым в легких, будто он совершенно доволен своей жизнью. Коултон часто беседовал с тощей рыжеволосой девчонкой по имени Рибс. Та же, казалось, постоянно что-то жевала, и ее щербатый рот был вечно открыт.

Временами Коултон выглядел даже вполне счастливым. Конечно, Джейкоба это радовало. И дело, по всей видимости, было не только в том, что они наконец плыли домой. Дело было еще и в этой дерзкой девчонке.

«Значит, у Фрэнка Коултона все же есть сердце, – размышлял Джейкоб, наблюдая за ним в те дни. – Кто бы мог подумать».

Рибс же, в свою очередь, мелькала, словно саламандра, то в одной, то в другой каюте, мимо которых проходил Джейкоб. Похоже, она избегала его, будто знала что-то, что было не известно ему. Она была повсюду и нигде, с головокружительной скоростью выплевывала слова, и голос ее было слышно со всех сторон скрипящего барка. В первое утро она щеголяла в желтом детском кимоно, заботливо купленном Коултоном в шелковом квартале, но уже на второе утро носилась по палубе в закатанных матросских штанах и огромной порванной на локтях рубахе – именно эту одежду она предпочитала до самого конца путешествия. С болью в сердце Джейкоб размышлял о том, что ей пришлось пережить, с какой жестокостью она столкнулась, как мало доброты она видела от окружающих, но сама Рибс, похоже, вовсе не задумывалась об этом. Замолкала она только в те моменты, когда сидела с Комако на палубе, и они обе разглядывали в воде отражение солнца, вспыхивающее яркими отблесками. Девочки были примерно одного возраста, и между ними вполне могла зародиться дружба.

К тому времени они уже вышли из залива Сагами и галсами[15] шли на запад от острова Осима под сильным южным ветром, направляясь к Тайбэю и Восточно-Китайскому морю.

Когда Джейкобу было почти нечего делать, кроме как следить за двумя девочками, дремать, защищая глаза от яркого света, и наблюдать, как на веревочных лестницах, подобно макакам в поле, покачиваются матросы, мысли его уносились в Шотландию, в Карндейл, к одиноким каменным зданиям. С тех пор как он видел их в последний раз, прошло уже довольно много времени.

На корабле почти не было места для уединения. Всегда вдруг появлялся какой-нибудь ворчливый матрос, нехотя выполнявший свое задание, дверь распахивал беспечный Коултон, мимо с шумом пробегала Рибс. Иногда Джейкоб внезапно поворачивался и видел, как за ним с другого конца корабля наблюдает другр. Спал он все меньше и меньше. Джейкоб ощущал в себе что-то похожее на то, что Комако сделала с Тэси, и никак не мог отделаться от этого чувства. В голове его постоянно крутились одни и те же мысли, которые в итоге всегда начинали путаться со словами другра о духе маленького Бертольта, страдающем, одиноком, напуганном. Уверения в том, что он может вернуть своего брата.

И вот на третью ночь в море Джейкоб сам призвал к себе другра. Поднявшись на палубу, чтобы одному постоять под звездами, он сел на носу корабля спиной к перилам, наслаждаясь дувшим в бороду теплым ветерком. Потом зажмурил глаза, призвал ее к себе, и она пришла.

– Ты рассказал о нас мистеру Коултону, – произнесла она недовольным тоном.

Поджав колени к груди, Джейкоб поднял голову. Она стояла так близко, что он мог бы протянуть руку и схватить ее за юбки. Над жестким поднятым воротником, там, где должно было находиться ее лицо, клубился дым.

– Нет никаких нас, – сказал он. – Ты говорила, что смерть – это всего лишь дверь. Что ее может открыть и закрыть любой, только нужно знать как.

– Да.

– Так он все еще… Бертольт? Он до сих пор такой же, каким был?

– Ты должен открыть орсин. Должен открыть так, чтобы он больше не закрывался.

– Ты передашь ему сообщение от меня?

– Ты передашь его сам. Когда откроешь орсин.

– Но почему это не можешь сделать ты? Зачем тебе нужен я? – Он сердито потер лицо и устремил взгляд в темноту. – В любом случае я даже не знаю как. Нельзя же сделать то, чего не понимаешь.