– Я не боюсь.

– Только потому, что ничего не знаешь. Не знаешь, что здесь происходит.

Чарли поднял свечу, пламя которой начало дрожать, вылил оплывший воск и поставил ее ровнее.

– Ну так расскажи.

Было заметно, что Комако беззвучно спорит сама с собой. Затем она встала, подошла к двери и прислушалась. Когда она обернулась, ее глаза сверкнули в свете свечи. Вернувшись, она села почти вплотную к Чарли.

– Пропадают дети, – прошептала она.

Чарли моргнул.

– Из Карндейла?

Она многозначительно кивнула.

– Может, их даже убивают. Мы не знаем. В прошлом семестре я видела, как в тот самый экипаж посреди ночи садился Брендан О’Мэлли. И больше о нем не было даже слухов. Я спросила об этом, но мне ответили, что, достигнув совершеннолетия, он решил вернуться в свою семью. Но у него не было родственников. По крайней мере, тех, к кому стоило бы возвращаться.

– Погоди. На что ты намекаешь?

– Не знаю. Пока. Но попытаюсь выяснить. Мы сделаем это вместе: я, Рибс и Оскар.

– Как?

Комако наклонилась поближе. Чарли ощущал своей щекой ее дыхание.

– Об этом я и хотела с тобой поговорить, – тихо произнесла она. – Нам нужна твоя помощь, Чарли.

Это была идея Рибс – обратиться к Чарли, попросить его о помощи. Правда, Оскару и Лимениону это не понравилось, но Комако решила, что это имеет смысл. У него был постоянно настороженный взгляд ребенка с тяжелым детством, и она подумала, что он может согласиться. А еще он, в конце концов, был хаэланом.

Именно его талант окончательно убедил ее. Ведь если они хотят узнать побольше и приблизиться к разгадке, то им понадобится хаэлан.

Воспитанники начали исчезать два года назад. Исчезновений было немного – не столько, чтобы кто-то встревожился; к тому же им всегда находилось какое-то объяснение: они уехали в Лондон, вернулись к родным или отправились в путешествие в Румынию, Китай, Австралию. Вот только никто из них никогда не прощался. И забывал здесь разные ценные вещи. Когда под покровом ночи отсюда тайно вывезли Брендана, он строил в своей спальне модель Карндейла из спичек. Она была еще не закончена, но он оставил ее здесь. Девочка, исчезнувшая за полгода до него, Вислава, только что поймала кролика и держала его в клетке за сараем для инструментов; она уехала, даже не покормив его. По правде говоря, Комако плохо знала исчезнувших: учебные группы в Карндейле держали, насколько это было возможно, обособленно. Но она слышала разговоры, и ей было известно, что эти дети не из тех, кто хотел уехать.

А следовательно, в поместье что-то происходит. И что еще хуже, кто-то отсюда помогал их увозить. Однако Карндейл сам по себе был очень загадочным местом, полным всяких тайн и секретов, так что к исчезновениям можно было отнестись по-разному: либо как к заурядному явлению, либо как к необычному. Комако жила в институте уже почти десять лет, он стал ее домом, но все же о многих его тайнах она даже не догадывалась.

Но знала многое другое. Например, что пожилые таланты постепенно умирают. Их осталось всего одиннадцать, седых стариков и старух, сморщенных, как прижатые стеклом насекомые, передвигающихся со смертельной медлительностью. Иногда медсестры вывозили их на прогулку по двору в креслах на колесиках, а иногда те сами медленно бродили по тропинкам в тапочках и халатах. Некоторые из них по ночам отправлялись на остров глифика на старых гребных лодках, причем некоторые из них не возвращались или возвращались ослабевшими и даже немощными. Нет, не все в Карндейле было таким, каким казалось; однако из всего множества тайн ни одна не была печальнее тайны доктора Генри Бергаста.

В том, что он был хорошим человеком, Комако не сомневалась. В конце концов, доктор Бергаст заботился о них и желал, чтобы они оставались в безопасности. Но она не знала, откуда он родом и чем занимался раньше. Его возраст, прошлое, семья – все это было для нее загадкой. Он говорил безо всякого акцента, удивительно гладко и слаженно, как будто был одновременно ниоткуда и отовсюду. Выглядел он как мужчина в расцвете сил, но она знала, что это не так: его волосы были седыми, а в глазах читалось напряжение. Она слышала разговоры старых талантов: он охранял глифика уже по меньшей мере восемьдесят лет, еще до них. Следил за тем, чтобы орсин оставался закрытым. Но его одержимость другром вызывала тревогу. Он мало спал и ночью часто уходил по делам – несомненно, разыскивать другра и то, во что превратился Джейкоб. Мисс Дэйвеншоу сказала, что он винит в этом себя. Все, что Комако знала наверняка, – это то, что этот древний, нестареющий мужчина с бледно-серыми глазами, глубоко уверенный в своей правоте, этот доктор медленно разрушает себя, неустанно преследуя монстра. И от этой мысли сердце у нее сжималось.

Именно по этой причине она не обратилась к нему напрямую, не сообщила о своих подозрениях по поводу исчезновений, не спросила о темной карете. Они ничего толком не знали – пока не знали. Ребята стали посматривать на небо в попытках разглядеть костяных птиц и, когда видели, как прилетает очередная посланница, тайком подбирались к чердаку с проволочными клетками, где обитали птицы. Комако с Оскаром караулили снаружи, а Рибс залезала внутрь, отвязывала послание, быстро читала его, а потом возвращала на место. Костяные птицы щелкали клювами, шуршали и поворачивали головы с пустыми глазницами, чтобы лучше разглядеть ее. Пока что талантам удалось узнать немного: они перехватили только несколько странных сообщений от миссис Харрогейт из Лондона и одно закодированное послание откуда-то из Франции.

Но однажды утром Комако отправили в качестве посыльной в старую кладовую, переоборудованную в лабораторию доктора Бергаста. Стоя перед мензурками, дистилляторами и бутылками с загадочными зельями, Бергаст устало потер глаза, взял письмо и отпустил ее. Когда она повернулась, чтобы уйти, то увидела на его рабочем столе несколько простых папок из бурого картона. Она знала, откуда там эти папки; они-то и натолкнули ее на мысль.

Если они хотят узнать что-то про исчезнувших детей, им понадобится кое-кто, кто сможет выбраться ночью из главного здания, проникнуть в кабинет Бергаста через окно и изнутри отпереть дверь. Тогда Рибс вскрыла бы большой шкаф, просмотрела бы досье всех когда-либо принятых в институт талантов и нашла бы папки, относящиеся к пропавшим.

Другими словами, им был нужен Чарли Овид.

Комако шагала по коридорам Карндейла, тихонько насвистывая про себя.

Ведь Чарли только что согласился выполнить ее просьбу.

В поезде по дороге в Лондон Элис Куик размышляла о смерти.

Недавно она пережила гибель Коултона. У нее в ушах до сих пор звучал его голос с сухим акцентом, перед мысленным взором вставали его густые бакенбарды, которые он отращивал в последнее время, редеющие волосы, которые он зачесывал назад, его красное с желтизной, покрытое язвами и следами оспы лицо. Да, он часто раздражал ее: своей скрытностью, невыносимой саркастичностью и самодовольностью. Но она верила ему, верила, потому что он завоевал ее доверие, потому что он никогда не относился к ней как к женщине-детективу – только как к детективу, и прежде всего потому, что он был хорошим человеком и хорошим другом.

И все же, когда она стояла на железнодорожной платформе в Эдинбурге, наблюдая за тем, как небольшие группы нищих бредут по рельсам, или когда при свете свечей молча сидела с миссис Харрогейт в вагоне-ресторане перед тарелкой тушеной баранины с подливой, ее мысли обращались не к Коултону, а к матери. Почему так получалось, она объяснить не могла. Ее мать звали Рейчел Коралайн Куик. Элис не видела ее много лет; даже не желала видеть – отчасти от обиды, отчасти от отвращения. Можно сказать, у нее никогда не было настоящего детства. Самые ранние ее воспоминания были о том, как Рейчел, стоя посреди грязной чикагской улицы, кричит и стучит кулаками в закрытое ставнями окно их домовладельца и кидает в него куски грязи лишь потому, что дверь их квартиры была заперта, а ключ она потеряла. Она буквально кипела от гнева. Грозная женщина с широкими бедрами и мягким животом, она выпивала целые бочонки пива в ирландском салуне на Диклейми-стрит и шла домой, пошатываясь и ругаясь. Она работала по утрам, когда на улице еще было темно: фыркая, как лошадь, ловкими пальцами лепила маленькие фигурки из теста в пустой пекарне – крендельки, пирожные и тарталетки с джемом, теплые, со сладким запахом. Это было единственное время, когда она казалась спокойной. Будучи совсем маленькой, Элис иногда ходила с ней, делая вид, что помогает разжигать печи и вытирать со столов муку, не обращая внимания на время. Потом, когда ей исполнилось четыре года, отец бросил их. После этого они остались вдвоем. Какое-то время с ними жил маленький ирландский сеттер по кличке Скрэтч, но однажды и он исчез: может, погиб в собачьей драке или попал под лошадиные копыта, а может, тоже решил, что с него хватит и что есть места, где ему будет легче.