Белый камешек выпал из кулака Тэси.

– Так тому и быть, – тихо произнесла ведьма.

Комако вдруг охватил страх. Она не понимала, что ворожея хотела этим сказать. Ресницы Тэси задрожали, дыхание участилось. Вытянув руку, Комако коснулась рукава сестры.

Не сводя глаз с Тэси, ведьма тихо сказала:

– Пыль – вот что оживляет твой дар, он-наноко. И она же проникла внутрь твоей сестры, заставляя ее болеть. Она должна побороть ее силу.

Из соседней комнаты донесся шорох. Комако обернулась, волосы у нее на затылке встали дыбом.

– Там кто-то есть?

Ведьма лишь взмахнула рукой, указывая на коробку:

– Пыль устремляется к ней не без причин. Что-то привлекает ее, улавливает ее сущность. Что-то… примечательное. Я слышала о таком, но никогда не видела.

– Пыль, – эхом повторила Комако.

Замолчав, ведьма разгладила свой оби.

– Прошу вас, скажите, это я? – взмолилась Комако. – Это из-за меня она болеет?

– С чего бы это быть тебе, девочка? – спросила ведьма тоном, намекающим на то, что ей известно больше, чем она говорит. – Покажи, что ты умеешь.

Комако медленно размотала руки. Влажные ладони зудели. Открывая крышку коробки, она не смогла удержать дрожь.

– Получается не всегда, – прошептала она.

Ведьма подошла ближе, и Комако ощутила запах кислого молока. Девочка замерла, вытянув ладони над коробкой.

– Так вы поможете моей сестре? – спросила она, набравшись храбрости. – Вы должны пообещать.

Ведьма нетерпеливо хмыкнула:

– Это будет нелегко, он-наноко.

– Но ведь хоть что-то вы сможете сделать? Пообещайте.

По лицу ведьмы пробежала тень.

– Да, кое-чем помочь можно, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Я сделаю все, что в моих силах. Это я обещаю.

Комако расправила пальцы над открытой коробкой и, ощутив знакомый холод в запястьях, вздрогнула.

А затем пыль плавно устремилась вверх длинным тонким столбиком и образовала в полумрачном воздухе подвижный шар, зыбкий и красивый.

Ведьма не сдержала изумленного вздоха.

Запястья Комако уже заныли. Она устала. Сложив ладони чашей вокруг, она сформировала из пыли подобие крошечной луны, а затем вздохнула и опустила руку – пылевая сфера тут же рухнула вниз, назад в коробку, снова превратившись в неподвижную безжизненную кучку.

– Это правда, – прошептала ведьма, пристально вглядываясь в девочку. – Ты талант.

– Никакой я не… Я – это просто я.

Дрожа, Комако засунула ладони себе под мышки в попытке согреться. Она чувствовала себя совершенно измотанной. Лицо покрывал пот.

– Так вы поможете мне, госпожа?

Ведьма встала на ноги и подошла к краю теплой темноты, заглянула внутрь и произнесла:

– Это та самая девочка. Вы были правы.

– Ко-ма-ко… – ответили оттуда, медленно, по слогам, как будто пробуя имя на вкус. – Да, Маки-тян. Это та самая девочка.

Пошатываясь, Комако встала и попятилась.

В лучах света вдруг выросли две фигуры. Мужчины с Запада. Более высокий из них, с черной бородой, был, несмотря на духоту, одет в длинное черное пальто и крутил в пальцах шелковую шляпу. У него были глубоко посаженные глаза, озабоченно выгнутые брови, зачесанные назад чернильно-черные волосы. От него слегка пахло сажей.

– Не пугайся, – сказал он. – Мы должны были посмотреть, на что ты способна. Я хотел увидеть это собственными глазами. Нужно было убедиться.

Он казался очень высоким. Его спутник с красным лицом, которое постоянно вытирал платком, был заметно ниже.

– Вы кто? – спросила она. – Что вам нужно?

Высокий подошел поближе и посмотрел на лежавшую на татами Тэси, маленькую и смертельно бледную.

– Бедная твоя сестренка. Должно быть, ей очень холодно.

– Что вам нужно? – повторила Комако, уже более сердито.

Она шагнула к Тэси, сжав свои кулачки, не понимая, что иностранцам от нее нужно. Но вдруг ее осенила мысль:

– Вас… вас прислал мой отец?

– О, дитя, – вздохнула ведьма.

Незнакомец не ответил. В его позе и всех движениях ощущалась глубокая сосредоточенность. Медленно склонившись над коробкой с пылью, он снял с рук черные перчатки. Пальцы у него были красивые – изящные и мягкие, молочно-белого цвета. Они задвигались в странных жестах, будто он писал в воздухе невидимые слова. И тут Комако невольно ахнула. Пыль в коробке зашевелилась, заструилась вверх и медленно обвилась вокруг запястий мужчины серебряной лентой. Он держал ее так довольно долго, будто утешая ее, словно живое существо, а затем позволил частичкам плавно опуститься обратно в коробку, накрыл ее крышкой и посмотрел на девочку.

– Я здесь не из-за твоего отца, – прошептал он, поглаживая бороду. – То, что мы с тобой умеем… у нас это называется «талантом пыли», а людей, которые им обладают, мы зовем «повелителями пыли». Наверное, твой дар иногда пугает тебя? Доставляет тебе боль? И ты не можешь контролировать пыль долго, не теряя себя?

Комако лишь кивала, прижав пальцы к губам и боясь произнести хотя бы слово.

– Вот и у меня тоже так, – сказал мужчина с грустью в голосе.

Бородатым мужчиной, конечно же, был Джейкоб Марбер. Только в те дни, когда ему все казалось возможным. Он был моложе.

Когда он вышел из сада ведьмы, уже светало. В грязных улочках за домом царила тишина, на мокрой черепице крыш зданий сидели вороны и настороженно следили за ним. Они с Коултоном поймали рикшу и по ухабистой дороге поехали обратно в гостиницу для иностранцев, мимо темнеющих витрин магазинов и освещенных фонарями переулков. Отовсюду несло разложением. Джейкоб держал в руках свою шелковую шляпу и озабоченно крутил ее, размышляя о девочке Комако и о том, чему стал свидетелем. Его переполняла странная радость. До этого он еще никогда не встречал другого человека, который обладает талантом пыли.

Наехав на расшатавшуюся доску из тех, которыми была вымощена улочка, повозка покачнулась, и Коултон вытянул руку, стараясь сохранить равновесие.

– Ну что ж, – он первым нарушил молчание. – Убедить ее поехать с нами будет не так уж просто.

– Я, напротив, думаю, что все прошло очень хорошо, – Джейкоб удивленно посмотрел на него.

– Черта с два.

– Она согласится. Дай ей денек на раздумья.

Товарищ окинул его странным взглядом. Джейкоб пока еще не очень хорошо знал этого человека. Коултон был старше его на десять лет, о чем напоминал при всяком удобном случае, и постоянно демонстрировал свой цинизм, который, как подозревал Джейкоб, не всегда был искренним.

– Послушай, парень, вот доживешь до моих лет, будешь подмечать и не такое, – сказал Коултон. – Говорю тебе, она даже не поняла, что мы ей предлагаем.

Джейкоб медленно надел шляпу, поправив поля. Посмотрел на мелькающие впереди босые пятки нищего, тянувшего повозку. Высокие колеса экипажа доходили ему до самых локтей.

– Убедить можно всякого. Она послушает нас.

– Не всякого.

Джейкоб ухмыльнулся. Коултон сердито заерзал на своем сиденье:

– Ты словно упрямый щенок, парень. Беспокоюсь я за тебя.

Повозка мчалась сквозь опускавшуюся темноту. Везде зажигались огни.

На самом деле Джейкоб не ощущал той уверенности, которую пытался показать. Дело было не только в их долгом морском путешествии, не только в Комако и ее сестре. В последнее время перед его мысленным взором все чаще вставали образы из прошлого: он видел себя, маленького трубочиста Джейкоба, прочищающего узкие дымоходы, пытающегося выжить на улицах Вены, полуголодного, красноглазого, отчаявшегося после смерти своего брата-близнеца.

Это было до того, как в его жизни появился Генри Бергаст, до того, как его вырвали из ужаса нищеты и привезли в Карндейл, одели, накормили, указали путь. Однако от прежней жизни у него навсегда осталась дыхательная болезнь и разбитое сердце. Он постоянно задавался вопросом: почему Бергаст не мог прийти раньше, пока его брат Бертольт был еще жив?