Феликс схватился за галстук, пытаясь ослабить его. Незнакомец сделал шаг вперед, но тьма все равно по-прежнему окружала его, как будто от его одежды, от самой его кожи исходил пепел.

– Что меня действительно интересует, мистер Фокс, так это все, что вы знаете об этом мальчике, – продолжил он. – Его возраст, приметы, родина, родственники. Все. Ничего не упустите. Вы же сделаете это для меня?

В глазах у Феликса заплясали искры.

– Да, – ответил он, задыхаясь.

– Отлично, – сказал незнакомец, подходя ближе, а потом сел в кресло напротив Феликса, закинул одну ногу на другую и разгладил брюки. При каждом движении от него поднимался завиток черной пыли и словно дым рассеивался в темноте.

– Тогда не будем тратить наше время зря, – пробормотал он, а затем снял шляпу, распустил длинный черный шарф, и Феликс увидел его лицо.

Конечно, этот ублюдок Бичер ничего не смог ей рассказать. Разве его вообще интересует что-то, кроме бухгалтерской книги?

Бринт отложила пудреницу и щетку из конского волоса, уставившись в зеркальце, которое Марлоу заставил ее прибить на дверь их вагончика несколько месяцев назад. Марлоу. Зеркало висело на уровне его лица, поэтому ей приходилось пригибаться, чтобы увидеть свое отражение. В мерцающем свете свечи на нее смотрело белое от пудры лицо цирковой артистки с черными и свирепыми глазами. Она была полностью обнажена. Плоть ее покрывали лишь татуировки, каждая из которых служила напоминанием о том, где и с кем она побывала. Дракон, свернувшийся кольцом вокруг полумесяца, – дело рук китайского художника из Сан-Франциско. Она набила его в ту неделю, когда узнала о смерти брата. Сломанное дерево над левым ребром – подарок цыганского художника из Испании. «Рома» – так он называл свой народ. Они были любовниками две недели, а однажды она проснулась в поле и обнаружила, что он исчез под покровом тьмы. Но оставил ей свою золотую цепочку. На ее теле были лисы, фениксы, феи, эльфы. Между тяжелыми грудями красовалось богато украшенное распятие – Иисус, скорбно отвернувший свой лик. На него она потратила свои последние деньги незадолго до смерти его преподобия. Перед тем, как исчезла Элиза Грей, и у нее, Бринт, остался лишь один любимый человек – Марлоу. Над сердцем пустовал последний свободный участок кожи – то место, которое она однажды заполнит силуэтом сияющего мальчика. Ее мальчика. На маленьком столике в тарелке теплился огарок свечи. Она встала, натянула на себя нижнее белье и платье, накинула на плечи самую теплую шаль. И задула свечу.

«Черт с ним, с этим Бичером», – подумала она. Если она хочет найти Марлоу, нужно поговорить с самим Феликсом Фоксом.

У двери она замешкалась и оглянулась. Маленький вагончик был тусклым, узким. В нем не было ничего, что ей бы нравилось. Она не могла даже выпрямиться в полный рост. Однако, куда бы она ни посмотрела, она видела Марлоу и слышала его серьезный голос. Уложив в саквояж одежду и другие вещи, она потянулась под стол и достала книгу с гравюрами, которые любил разглядывать мальчик. Ее она тоже положила в сумку. И снова огляделась. Пусть все остальное достается женщине, которая разговаривает с призраками. Все равно утром ее, Бринт, уже тут не будет.

«Или, возможно, не будет», – поправила она себя, спускаясь по шатким ступенькам и наступая в грязь. Она надеялась, что все же уедет. На улице было темно и холодно, шел самый разгар представления. За рядами вагончиков на большом шатре рядами горели цветные фонари.

Сначала она выслушает, что скажет ей Феликс Фокс, да. Потом подумает. Она немало странствовала по миру и почти не беспокоилась о собственной безопасности, но нужно же с чего-то начинать, чтобы как-то выйти на след Марлоу.

Она не прошла и десяти шагов, как откуда-то сзади раздался звук, словно кто-то резко втянул носом воздух, а затем небо озарилось оранжевым светом. Мимо вагонов и палаток прокатилась волна жара. Великанша повернула голову. Большой шатер был охвачен огнем.

Долгое время Бринт не шевелилась. Просто стояла, освещенная этим жутким светом, и смотрела, пытаясь осмыслить то, что видит. А потом побежала. Кое-кто бежал в ту же сторону, другие – в обратную. Мужчины, женщины. Кто-то кричал про ведра и воду. Шатер превратился в сплошную огненную завесу, голубые и белые языки пламени ползли по брезентам и балкам, точно живые существа. Жар стоял невероятный. До Бринт доносилось ржание запертых лошадей, пронзительные крики; она ходила по периметру, вглядываясь в перепачканные сажей и ужасом лица и крича, чтобы люди принесли воду, выстроились в линию, убрали все с дороги. В мятущемся свете все сверкало, казалось иллюзорным, ненастоящим, тени играли на траве, как своеобразная живая татуировка. Со стороны Ремингтона через поле к ним на помощь бежали мужчины и женщины; некоторые из них были одеты наспех. Бринт увидела мистера Бичера в рубашке с закатанными рукавами: в каждом кулаке он держал ведро воды и жевал незажженную сигару. Увидела, как погонщик выводит из пламени хромую лошадь, услышала его ругань, перекрываемую ревом огня. Увидела высокого клоуна с расплавившимся гримом на лице, который лил в огонь воду, – ведро за ведром, ведро за ведром.

Но нигде не увидела Феликса Фокса.

Она остановилась. Замерла на месте, посмотрела по сторонам. Нет, его нигде не было.

– Внутри кто-то остался? – крикнула она распорядителю представления, работавшего на крутящемся под куполом колесе.

Мужчина был весь черный от дыма.

– Мистер Фокс до сих пор внутри?

Он вздохнул и покачал головой:

– Не знаю. Не видел.

Тогда она бросилась бежать. Она побежала прочь от пламени, чувствуя спиной его ужасный жар, петляя между крутых повозок в поисках палатки Феликса Фокса. Свет в ней не горел. Она ворвалась внутрь, зовя его по имени:

– Мистер Фокс? Мистер Фокс, сэр!

Внутри палатки было тихо и темно. Она пробралась к столу, вспомнив, где он сидел ранее этим же днем, нащупала фонарь со свечой и с удивлением почувствовала, что он еще теплый. Кто-то был здесь совсем недавно. Она отыскала кремень, высекла искру, зажгла свечу, закрыла маленькую стеклянную дверцу. И увидела тело.

– Боже мой, – выдохнула она.

Мистер Фокс сидел в своем кресле за письменным столом, широко раскинув ноги. Один ботинок был скинут. Его лицо было багрово-красным, глаза налились кровью, веки и кожа под ними были покрыты синяками и черными пятнами. Руки с когтистыми пальцами лежали на коленях ладонями вверх, как бы в поисках благословения или в просьбе проявить снисхождение.

Он скончался в муках.

На всей мебели тонким слоем черного снега лежала та самая странная шелковистая черная копоть, которую она уже видела утром.

Спотыкаясь, Бринт вышла из палатки, голова ее кружилась, дыхание сбивалось. На территории цирка продолжал бушевать пожар. Она долго стояла в тишине, разглядывая оранжевое зарево, а потом, не задумываясь, будто во сне, медленно вернулась к своему вагончику, взяла со стола упакованный саквояж с одеждой и книгой с гравюрами, которую так любил Марлоу, и, повернувшись спиной к ужасу, шуму и суматохе, направилась в город.

На самом краю поля, на которое еще падали отблески пожара, она остановилась. Возле ограды возвышалась какая-то фигура со шляпой в руках, совершенно неподвижная, почти неразличимая в темноте. Бринт вдохнула запах пота и сажи, исходящий от ее одежды, и сразу же поняла, кто это, поняла, что он сделал. Она знала, кого он ищет. В ушах у нее шумела кровь. Чудовище стояло неподвижно, опустив руки, и просто наблюдало, как обрушивается под собственным весом и догорает цирковой шатер. Через какое-то время незнакомец надел шляпу, развернулся и беззвучно исчез в ночи.

Бринт последовала за ним.

Чарли Овид не помнил своего отца. Иногда по вечерам, когда он был еще совсем маленьким и когда еще была жива его мать, он, внимательно ловя при свете луны каждое слово и стараясь не обращать внимания на гул многолюдной ночлежки, слушал ее рассказы о том, благодаря кому появился на свет. По словам матери, отец был хорошим человеком, только слишком уж беспокойным. Она не знала его родных. Он бросил их и уехал в Лондон, чтобы самому устроить свою жизнь, и именно там они познакомились и полюбили друг друга.