Вдруг в Джейкобе Марбере произошла какая-то перемена. От него поднялась вверх вытянутая, похожая на косу струя дыма, которая устремилась вперед, к Элис. Она не успела увернуться и почувствовала, как что-то пронзает ей бок, отдаваясь в ребрах жгучей болью. Потом этот странный сгусток дыма вздернул ее за ноги и удерживал так в подвешенном положении под порывами ветра.

Никогда в жизни Элис не ощущала такой ужасной боли. Она цеплялась за обвивший ее темный сгусток, задыхаясь, царапала его ногтями. Вдруг Марлоу поднялся, приставил к ее ребрам свои ладони и засиял. Кожа его стала прозрачно-голубой, гораздо более яркой, чем раньше. Элис почувствовала, как темная коса выходит из ее тела, и в тот же миг, обмякнув, девушка рухнула на крышу вагона. Тьма же, чем бы она ни была, тем временем вихрем заструилась вокруг Марлоу. Ветер сбивал ее вбок, но она тут же возвращалась и закручивалась в спираль, а мальчик просто стоял в центре, вскинув руки и устремив свое маленькое личико на Джейкоба Марбера.

Тот находился уже почти у края крыши, перед проемом между вагонами, не более чем в пятнадцати футах от них. Марлоу вдруг вытянул вперед свои маленькие, беззащитные ручки, как бы призывая монстра остановиться.

Элис ошеломленно замерла. Окружавшая мальчика тьма разом устремилась к Джейкобу Марберу и окружила его, постепенно превратившись в подобие голубого светящегося тумана, а от сопротивляющегося человека в центре спирали остались лишь размытые очертания: он напоминал насекомое, застывшее в ловушке голубого янтаря.

А потом ноги Марлоу подкосились, и он упал.

Раздался громкий удар, вспыхнул и тут же погас голубой свет. Джейкоб Марбер, стоя на коленях, медленно поднял голову. Казалось, тьма сочится из самых его глаз. Лицо его исказилось в гримасе боли и ярости. Он поднялся на ноги. Элис, преодолевая боль в боку, поползла вперед и заключила мальчика в объятия.

В это же мгновение проем между крышами начал с медленным скрежетом расширяться; внизу проносились рельсы, на которые падали искры от колес последнего вагона, постепенно отдалявшегося от головы состава.

Элис с разметавшимися на ветру волосами стояла на коленях, крепко обнимая мальчика. Джейкоб Марбер, вокруг которого, как пчелиный рой, кружилась темнота, стоял теперь уже далеко от них и, ни разу не шелохнувшись, просто смотрел вперед до тех пор, пока не превратился в точку.

Поезд продолжил свой путь на север, в Шотландию.

В ночь перед тем, как Комако Оноэ – девятилетняя повелительница пыли, дитя ведьмы и сестра умирающей девочки – увидела Джейкоба Марбера во плоти и столкнулась с чем-то из ряда вон выходящим, с тем, что навсегда изменило ее жизнь, она лежала вместе с маленькой сестренкой на татами и молилась.

Молилась любым богам, которые могли ее услышать: «Спасите мою сестру, пожалуйста».

Стоял месяц хадзуки. Весь Токио накрыла удушающая жара. Рука Комако перед фонарем и тень от нее причудливо сливались в сиянии жаровни и на темном полу каморки больной.

– Покажи, Ко, – прошептала сестренка, слабо пошевелившись и блеснув глазами. – Покажи еще раз девочку в пыли.

Вокруг скрипели дубовые стропила театра, сквозь ставни доносился грохот рикш, торопливо снующих по вымощенным досками улицам старого квартала.

Комако подумала, что сейчас не время для таких развлечений. Уже прошла почти половина третьего акта, и если рабочие сцены их увидят, то обругают или, еще хуже, поколотят. Она хорошо знала привычки и нрав служителей театра, так же как другие девочки знают каллиграфию и этикет. Но все равно с тихим щелчком отодвинула ширму и в тапочках прокралась к расположенному за канатами и шкивами откидному люку, а ее тонкая, как струйка дыма, младшая сестренка поднялась с татами и последовала за ней.

Никто их не заметил. Темнота под сценой была знойной и неподвижной. Комако подождала, пока сестра спустится за ней в подпол, а потом повернулась и потянула за плетеный шнур люка, чтобы закрыть его. Сквозь щели доносились похожие на пение призрака звуки кабуки[1]. Оранжевый свет сцены полосами падал на обмотанные лентами руки и лицо девочек. Зашуршало волочащееся по пыли оби[2] сестры.

– Тэси, – обернулась Комако. – Тебе нужно отдохнуть?

Но упрямая пятилетняя девочка только нахмурила свое бледное личико и поползла дальше.

Далеко в задней части подпола среди груд реквизита и старых масок они нашли картонную коробку, наполненную шелковистой серой пылью, тщательно собранной Комако. Она вытянула перед собой руки с потрескавшейся и покрасневшей кожей.

Рядом лежало старое зеркало, которое она положила поближе. Дымящейся кучкой девочка медленно высыпала на его гладкую поверхность пыль. Закрыв глаза, она дождалась наступления тишины. По ее груди струйками стекал пот. Прохладная на ощупь пыль стала еще холодней. По ладоням девочки тоже пробежал холодок, да так резко, что она прикусила губу от неожиданности. Затем в них вспыхнула боль, пробирающаяся в кости запястий и локти. Комако медленно повернула руки, и пыль следом медленно повернулась на темном зеркале и пошла рябью; их с сестрой отражения задрожали и растворились в клубящихся песчинках. Комако уже не чувствовала рук. Холод пробирал ее насквозь. Открыв глаза, она стала медленно водить пальцами в воздухе, словно лепила из него какую-то фигуру, а пыль на зеркале повторяла ее движения, собираясь в маленький, похожий на куклу силуэт. Встав во весь рост, кукла кивнула Тэси своей маленькой головкой, и малышка тихо захихикала.

– Пусть потанцует, Ко, – прошептала сестра.

Шевеля пальцами, словно кукловод, Комако заставила маленькое создание из пыли танцевать на зеркале; руки оно скромно прижимало друг к другу, а ногами переступало, сгибая их в идеальной имитации походки принцессы, как ее изображали актеры кабуки.

Слышное в темноте дыхание малышки участилось, и Комако обернулась. Темные глаза Тэси расширились, губы покраснели.

– Тэси? – обеспокоенно прошептала Комако, смахивая с висков прилипшие влажные волосы.

Пыль закружилась и снова сложилась в неподвижную мягкую кучку. Руки Комако запульсировали.

– Вернемся наверх. Тебе нужно отдохнуть.

Маленькая сестренка ковыляла, слегка пошатывалась, как будто могла упасть в любой момент. Ее бледная кожа почти светилась в темноте.

– Ох, как же холодно, Ко, – бормотала она. – Почему так холодно?

«Гэкидзе маусу» – так называли двух сестер. «Театральные мышки». Театр Итимура-дза, пылавший огненными фонарями, простоял в многолюдном районе Асакуса Сарувака-те почти двадцать лет и славился своими представлениями на весь Токио. Живущие там девочки присматривали за реквизитом, запирали двери, тушили жаровни и свечи. В 1858 году старое здание театра сгорело дотла – в городе из дерева и бумаги ужас пожара был реален, как никогда. После ухода со сцены старого мастера, хозяина театра, его сын Кикуносукэ продолжал содержать девочек. Они не получали платы за свою помощь, но им разрешалось доедать то, что оставалось от приема пищи актеров: шарики сладкого риса, полмиски бульона, в удачные вечера пару жареных гёдза. Холодным утром они, прижимаясь друг к другу, обычно грелись возле жаровни, пока дождь моросил по витринам соседних лавочек. Вокруг скрипел пустой театр, и они воображали, что, кроме них, на всем белом свете нет ни души. Чувство оторванности от мира не покидало и днем, ибо их круглые глаза и бледная кожа всегда выделяли их из толпы. Они были хафу, полукровки, и им нигде не было места. Они не осмеливались заходить в соседние переулки из страха перед уличными мальчишками, которые забрасывали их камнями. Да, они рано познали жестокость мира и поняли, что справедливость существует только на сцене. Их отец уплыл в свою страну далеко на запад, когда Тэси была еще в животе у матери, а когда несчастная женщина не смогла найти работу, она в отчаянии привязала Тэси к спине, взяла Комако за руку и отправилась с ними в Токио, питаясь по пути подаянием. Самое раннее воспоминание Комако было о том, как она под дождем проходит через ворота большого города.