Именно его несколько недель назад искал Уолтер. Ни ему самому, ни Маргарет оно бы не пригодилось. Ни тот ни другая не смогли бы им воспользоваться. Кейрасс реагировал только на прикосновение повелителя пыли. Но если Маргарет права – а она была почти уверена, что это так и есть, – то из-за полученной от Марбера раны, из-за следов пыли внутри ее тела владеть этим орудием теперь могла бы и мисс Куик. Она сможет управлять им.

Лицо женщины помоложе, по которому пробегали пятна света и тени, было бледным и вытянутым, плечи вздрагивали в такт покачиванию вагона. Мисс Куик продолжала спать.

«Остается только надеяться, что у нее хватит сил», – подумала Маргарет.

Но Элис не спала.

Она знала, что миссис Харрогейт наблюдает за ней. Знала, и ей было все равно.

У нее болели ребра, болела голова, она устала и злилась, что оставила мальчиков одних в этом странном поместье. Встреча с доктором Бергастом нисколько ее не успокоила. Она чувствовала, что с этим человеком что-то не так, что изнутри его разъедают какой-то затаенный голод и ярость, которые он пытался скрыть. Она не знала источника этой ярости, не предполагала, что та означает. Если он действительно опекун Марлоу, то странно, что он ни разу не упомянул ребенка ласковым словом. Она вспомнила о мальчике, каким он был в цирке с Бринт, как он надеялся на что-то и как боялся неизвестности, вспомнила о том, как она сама солгала ему, пообещав скорое воссоединение с семьей, и возненавидела себя за это.

Но все это может подождать, напомнила она себе. Она не открывала глаза и не поднимала голову отчасти потому, что пока что не хотела разговаривать с миссис Харрогейт. И дело было не только в усталости. Ей нужно было подумать.

Сначала нужно отомстить за Коултона. Он был хорошим человеком, добрым и благородным, несмотря на наружность. Он не заслуживал смерти. И Харрогейт была права: если она действительно опасается за безопасность Марлоу и Чарли, ей придется убить Джейкоба Марбера, раз и навсегда.

Что ж, пусть будет так. Как будто она не убивала раньше.

Элис было одиннадцать лет, когда Адра Норн в Бент-Ни-Холлоу разделась и голой вошла в костер. Все женщины замерли в изумлении, оборвали песню, а потом закричали. Некоторые побежали за ведрами с водой, другие размахивали руками и плакали; но через несколько минут Адра вышла из пламени нисколько не поврежденная. От ее всклокоченных волос шел пар, глаза ярко сверкали. Она стояла у костра, обнаженная, вздымая тяжелые груди, и простерла руки в триумфе.

Живая. Неповрежденная. Святая.

После этого в матери Элис что-то изменилось. Может, изменилось и во всех женщинах. Но Рейчел Куик стала буквально одержимой; по ночам Элис видела, как мать всматривается в пламя свечи, держит руку над огнем или устремляет взор туда, где спала Адра. В глазах ее отражалась смесь страха, благоговения и ярости.

– Для отмеченных печатью Бога, для отмеченных печатью Бога, – не переставая бормотала она себе под нос.

Ее прежний гнев вернулся, более сильный и яростный; она рубила дрова часами напролет, обливаясь потом, пропитывавшим тяжелые юбки; она яростно, до дыр терла платья о стиральную доску. Когда она проходила мимо других женщин, те поправляли чепчики на головах и отводили глаза.

Примерно через полгода, в полнолуние, Элис проснулась оттого, что до нее грубо дотронулись рукой. Это была ее мать, полностью одетая. В лунном свете она приложила палец к губам и вывела дочь из общей спальной хижины, в передней части которой на большой кровати лежала Адра. Мать отвела Элис на цветочный луг и велела ждать, а потом снова скрылась в темноте. Трава под луной блестела серебром. Элис дрожала от холода. Прошло минут пятнадцать, а потом замелькал оранжевый свет. Это была мать с факелом в руках.

– Мама?

Мать не ответила. Передав Элис факел, она повела ее обратно к спальному дому. Под окнами лежали кучи принесенной из сарая соломы. С холодной жестокостью мать крепко схватила Элис за запястье и заставила ее коснуться огнем каждой охапки соломы, обходя домик по периметру. Языки пламени заплясали с тихим треском.

Выполняя приказ, Элис беззвучно плакала и качала головой, украдкой в замешательстве поглядывая на мать. Дверь дома оказалась запертой снаружи на засов.

Жар стал нестерпимым. Они шагнули назад, затем отступили дальше, и мать забрала у нее факел. Пламя быстро распространялось, вздымалось над крышей, склоняясь под порывами ветра, как длинная трава в степи. Окна лопались от жара одно за другим. Элис попятилась, закрывая лицо. Изнутри доносились крики мечущихся в агонии женщин.

– Мама! – закричала она, бросаясь вперед.

– Стой на месте! – крикнула мать.

Элис замерла. Глаза Рейчел яростно блестели в свете пламени.

– Стой и смотри, дочь! Ибо они восстанут и выйдут на ногах своих!

Элис стояла, как и было сказано, в одной ночной рубашке, несмотря на дующий ей в лицо жар. Она никому не рассказывала, что делала в ту ночь, как не рассказывала и ее мать, даже адвокату, никому. Тогда она просто стояла и наблюдала за вращением великого механизма ее жизни, за тем, как заканчивается ее детство, после чего должен был состояться суд над ее матерью. Мать ждало тюремное заключение, а Элис – тяжелые голодные годы на улицах Чикаго. Она стояла и смотрела.

Брёвна служившего общей спальней дома трещали и ломались, крыша провалилась, пламя разгоралось все сильнее, но ни одна душа не вышла наружу.

Звезды над их головами тихо мерцали, небо на востоке светлело, а огонь все пожирал свою добычу, пожирал и не собирался умирать.

Было уже поздно, когда Чарли проскользнул в темный уголок в дальней части двора. Там его поджидала Комако, в ночи казавшаяся бледным призраком. Ее длинная коса была уложена кольцами.

Ночной воздух обдавал холодом лицо и руки, и Чарли засунул их под мышки, чтобы немного согреться. Под плащом на нем была одна лишь рубашка, чтобы легче было взбираться по стене. В окнах некоторых старших воспитанников горели фонари, и оранжевый свет отражался в глазах Комако, как пламя костра. Ни Рибс, ни Оскара с Лименионом с ней не было.

– Рибс уже ждет, – тихо сказала Комако. – Прячется возле кабинета Бергаста с тех пор, как погасили свет. Смотри, чтобы она не отвлеклась. Нам нужны эти папки. Когда ты откроешь дверь, то не увидишь ее, но она будет там.

Помолчав, Комако добавила:

– Ну, то есть, если только ей не станет скучно. Или если она не заснет.

Чарли ухмыльнулся, но, увидев ее лицо, тут же осекся.

– Такое уже бывало, – пожала плечами Комако.

– А что, если доктор Бергаст все еще там? – спросил Чарли. – Допустим, я залезу в окно, а он…

– Нет. Я видела, как он уходил.

– А что, если он вернется?

– Зачем ему возвращаться?

– Ну, не знаю. Не может заснуть? Забыл что-то?

Комако вгляделась в темноту. Девушка была ниже его почти на голову.

– Если не хочешь этого делать, Чарли…

– Я этого не говорил.

– Если ты не хочешь этого делать, можешь не делать, – тихо продолжила она. – Никто не подумает о тебе плохо, если ты испугаешься и откажешься.

– Я не боюсь, – пробормотал Чарли.

Высунувшись из-за угла, он прислушался к ночным звукам, а затем жестом указал на восточное крыло.

– Вон то окно? Под той причудливой крышей? Почти не за что зацепиться.

– Поэтому ты нам и нужен.

Он понял, что она хочет сказать. Комако имела в виду, что это очень опасно, что, упав, можно получить ужасную травму и что им нужно тело, любое тело, которое, сорвавшись, плюхнется с высоты в тридцать футов на булыжники, не превратившись в кровавое месиво. В буквальном смысле. Другими словами, им нужен был человек, который мог бы снова и снова ломать себе кости и при этом не попасться.