– Это просто, Джейкоб. Ты должен убить глифика.

Джейкоб уставился на нее.

– Мистера Торпа?

– У него было много имен. Но суть не меняется. Верно.

– Я знаю, кто ты, – внезапно выпалил он.

– И кто же?

Джейкоб с трудом проглотил застрявший в горле комок:

– Другр.

Она опустилась на колени, смиренно сложив обтянутые перчатками руки перед собой.

– Это лишь одно из моих имен. Есть и другие. Я стара, старше вашего доброго доктора Бергаста, старше даже вашего драгоценного глифика.

– Коултон говорит, что ты зло, – прошептал он.

Склонив голову, она как бы одарила его долгим ровным взглядом. Словно была человеком.

– Зло лишь вопрос перспективы, – мягко произнесла она.

– Вовсе нет.

– Вот как? Может, дерево – зло? Пыль – зло? Мы часть большей тьмы, Джейкоб, вот и всё. Другая сторона монеты. А что есть ты? Что такое пыль, что значит иметь власть над пылью? Разве это не зло?

– Таланты не зло.

– Но у тебя весьма специфический талант. Не так ли?

Из носового кубрика выбрался моряк и подошел к перилам. Море к этому моменту успокоилось, и под водой жутковатым голубым свечением мерцали медузы, казавшиеся отражением далеких звезд. Через мгновение матрос вернулся обратно на свой пост.

– Представь, если бы тогда ты узнал то, что сейчас узнала Комако. Ты мог бы сохранить Бертольту жизнь, мог бы оставить его при себе. Это часть таланта пыли. Бергаст не рассказал тебе об этом? Конечно, нет. Он не хотел, чтобы ты знал. Но я могу дать тебе эту силу.

– Я не хочу. Не хочу ее.

– Она таится у тебя внутри, хочешь ты этого или нет.

Женщина-другр наклонилась вперед, на месте ее лица клубился черный дым.

– Пыль – это сила, способная принести в мир тьму, – сказала она. – Ты так мало знаешь о самом себе, Джейкоб. Ты еще так молод. Я видела полуденные песчаные бури в Пустом квартале, видела, как они скрывают солнце. Можно было подумать, что стоит глубокая ночь. Их рев заглушает все звуки. А ощущение летящего на кожу песка перебивает все другие чувства. Нет ни запаха, ни вкуса, ни звука – только песок. Песчаная буря лишает всех чувств, человек перестает быть человеком. Оказывается отрезанным от собственного «я». Все это талант пыли.

– Я не хочу никому причинять боль…

– Конечно, нет.

Джейкоб покачал головой. Он чувствовал себя сонным, почти одурманенным – наверное, это сказывалось влияние другра.

– Ты сказала… сказала, что знаешь способ…

– Найти твоего брата в другом мире. Чтобы помочь ему, да. Орсин – дверь, это правда, но есть и другие пути. Маленькие окошки. Я могу провести тебя через них, Джейкоб, я могу сделать то, что не сделает Генри Бергаст. Но чтобы вернуть твоего брата навсегда, орсин нужно открыть.

– Ты сказала, что он страдает…

– Это будет нелегко. И придется заплатить. Заплатишь ли ты эту цену? Вот в чем вопрос.

– Какую цену?

– О. – Другр сделала паузу, как бы раздумывая. – Почему самые маленькие существа, Джейкоб, самые беззащитные, вроде мышей-полевок, предпочитают темноту свету дня? Твой доктор Бергаст хочет сохранить мир таким, какой он есть: мир, где сильные отстаивают свои интересы, кроткие – знают свое место. Но я… Я не верю, что все должно быть так, как есть. Знаешь, почему темные таланты называются темными, Джейкоб? Это не связано с добром или злом, с тем, что правильно или неправильно. Они лишь позволяют слабым скрываться и жить жизнью сильных.

– Бертольт не был слабым, – прошептал Джейкоб.

Другр молчала, перед ее лицом клубился дым.

– Почему ты вообще помогаешь мне? – спросил он. – Зачем тебе это?

В звездном свете поскрипывал такелаж. Другр плавно поднялась черной тенью на фоне темных мачт корабля.

– Потому что и мне от тебя кое-что нужно, Джейкоб, – тихо сказала она. – Мне нужна твоя помощь.

Утром Фрэнк Коултон сидел на бочке, прислушиваясь к тихому шелесту сдаваемых карт. Теплый ветер трепал рукава его рубахи и заставлял потрескивать холстину парусов. На лице мужчины играли тени. Он был рассеян, потому что думал о Джейкобе. Фрэнк беспокоился об этом парне. По его широко распахнутым глазам можно было понять, что он не спал всю ночь.

Четверо крепких, с просоленной кожей матросов «Оранг-Лаута» расселись кругом, скрестив ноги и ухмыляясь, а второй помощник капитана раздавал им карты для игры в «дзанмай» – проклятие моряков. Карты под названием «карута» представляли собой маленькие цветные картинки, столь популярные на улицах Токио. Правила были просты: сложить вместе три карты, чтобы получить в сумме девятнадцать очков. Коултон, ценитель любого мастерства, в чем бы оно ни заключалось, с восхищением наблюдал за тем, как при победе матросы всякий раз одну за другой хватали его монеты и с наигранным изумлением охали.

Позже, в сумерках, Рибс сказала ему:

– Могу рассказать, как они это делали. Я подсматривала за ними.

Оставив свое занятие, он посмотрел на нее:

– Если тебя поймают за этим талантом здесь, на этом маленьком корабле, нас всех отправят назад в Сингапур. Вплавь. Просто веди себя как нормальный ребенок. Сможешь?

– Я не ребенок, – фыркнула Рибс, окинув его гневным взглядом.

Но залитые солнцем дни были слишком длинными, а теплый воздух – слишком густым и сухим. Нельзя было винить Рибс за желание побороть скуку, которая одолевала и его самого. Фрэнка все больше тошнило от морских волн, все сильнее тянуло на сушу, где он смог бы окунуться в холодную ванну; он пытался заглушить свое раздражение, но у него это плохо получалось.

Когда они находились в двух днях пути от Тайбэя, Коултон, закрыв дверь и убрав гамак, сидел в своей маленькой каюте за узким, прибитым к полу рабочим столом и что-то писал. Замерев, он положил ручку и полуобернулся на табурете.

– Так-так, – тихо сказал он, уставившись в потолок. – Если ты хочешь проделать с нами весь этот чертов путь до Шотландии, то должна запомнить кое-какие правила. И первое из них: не подкрадываться ко мне тайком.

Каюта была пуста. Джейкоб ушел наверх, на палубу. Корабль качался на волнах, поднимаясь и вновь падая.

Наконец из пустоты раздался голос Рибс:

– Как ты узнал, что я здесь?

– Я чую твой запах, девочка.

– Не может быть. – Она неуверенно принюхалась. – Ты не можешь меня чуять, правда?

Коултон закрыл свой журнал, заложив страницу пальцем, и устало вытер лицо свободной рукой.

– Ты же сказала, что не будешь пользоваться своим талантом на борту. Пообещала.

Рибс внезапно материализовалась прямо перед ним – тощая и совершенно голая.

– Так лучше? – усмехнулась она.

Коултон резко отпрянул, чувствуя, как его щеки заливает краска. Он отвернулся, нащупывая на гамаке изъеденное молью одеяло.

– Ради бога, – пробормотал он. – Что могут подумать другие, увидев тебя в таком виде? Я же говорил, чтобы ты вела себя как нормальный человек. А это ненормально.

– Фрэнк, Фрэнк, Фрэнк, – ухмыльнулась Рибс.

– Хочешь проделать остаток пути в моем чертовом сундуке? Что ж, мистер Коултон окажет тебе такую услугу.

Девчонка рассмеялась и в мгновение ока исчезла. Старое одеяло упало на пол.

Но если Рибс беспокоила его только своими шалостями и проказами, то Джейкоб пугал его тем, что день ото дня становился все мрачнее. Коултон наблюдал, как темные круги под глазами его товарища из желтых превращаются в серые, как он трет переносицу, отворачивается от солнечного света и хмуро думает о чем-то своем. Он давно уже ходил полураздетый – в одной рубахе с расстегнутым воротником, сняв свой шарф и темное пальто, а шляпу все чаще оставляя в каюте. Именно апатия, вынужденное безделье, разрушающее привычный распорядок дня, в первую очередь и сводят с ума в дальнем плавании.