— Мамочка! Идите танцевать. Дядя Петя!

— А что, Петровна, неужели мы такие старые с тобой, а? — улыбнулся Петр Наумыч. — Как ты думаешь, Зина? — обратился он к жене.

— Рано в старики записываться.

— И я говорю! Потанцуем, Рая?

Как ни отговаривалась Раиса Петровна, а пришлось танцевать… Сколько же лет прошло с тех пор? Всего пять. А будто целая вечность миновала. И Аленки уже нет. И сама как постарела. Сколько седины в волосах, особенно на висках белым-бело.

Было далеко за полночь, когда Раиса Петровна закончила осмотр заветного свертка. Спокойнее забилось сердце, будто поговорила с дочерью, незримо повидалась с нею.

Борис Тебеньков не мог знать, что отец его, Яков Иванович, уже не был председателем колхоза. Его сняли с работы прошлой осенью.

…То была трудная осень. В разгар уборки полил дождь. В черноземную кашу превратились дороги. Набухли от воды поля, по ним нельзя было проехать не только комбайнам, но и обыкновенным конным жаткам. Косые ниточки дождя методично сбивали с берез жухлую листву, клонили вниз тяжелые колосья пшеницы, роняли на землю, как слезинку за слезинкой, зернышко по зернышку.

Колхозники посматривали на небо: не видно ли где просвета в тучах? В поле погибал хлеб, а каждый грамм зерна был так дорог. В Сталинграде ни днем ни ночью не затихало великое сражение. Там решалась судьба Родины, судьба мира.

Тогда Яков Иванович Тебеньков впервые в жизни растерялся. Он заперся дома и запил. Весь мир от свинцово-тяжелого неба до отсыревших бревенчатых и мазаных домишек казался ему жалким и неуютным, как собственная старость.

Старость явилась неожиданно, вместе с известием о гибели сына. Но Яков Иванович как-то держался, некогда было об этом думать: день и ночь на ногах, хозяйство в колхозе большое, а мужики все на фронте.

А вот перед ненастьем почувствовал недомоганье, а когда начались обложные дожди, сдал и понял, что выдохлись силы.

Хлеб погибал в поле.

Тогда приехал в колхоз уполномоченный райкома партии Андрей Колосов, он потребовал к себе председателя колхоза. Приезд какого-то Колосова обозлил старика. Взыграло самолюбие: как-никак, а Яков Иванович в свое время гремел по району. Но даже и не в самолюбии было дело. Просто Яков Иванович хотел покоя. А уж какой тут покой, если на уставших старческих плечах лежала такая ответственность. Брюзжа, собрался и пошел в правление.

Колосов, молодой парень, чуть повыше среднего роста, в солдатской гимнастерке и брюках, стоял у окна спиной к двери. Бросилось Якову Ивановичу в глаза, что стройной, подтянутой фигуре бывшего солдата чего-то не хватает, а чего — понять не смог. И лишь когда Колосов повернулся к нему лицом, причем повернулся через левое плечо и с наклоном влево, Яков Иванович увидел вместо левой руки пустой рукав, засунутый за широкий ремень. На какой-то миг у Якова Ивановича сжалось сердце от жалости к этому белокурому, с открытым лицом парню. Он подумал: «Еще молод, а отвоевался. Чуток помоложе моего Бориса». Вздохнул, уселся рядом со счетоводом и не спеша закурил. Потом чуть насмешливо спросил:

— Не решили в райкоме прекратить это безобразие? — он кивнул головой на окно, по которому стекали капли дождя, и невольно покосился в угол, где дыбом стояла одубевшая от дождя плащ-палатка Колосова. С нее стекала вода, и ручеек медленно пробирался к середине комнаты.

— Нет, — улыбнулся Колосов. — Но решили другое.

— Что же?

— Чтобы в «Победе» немедленно приступили к уборке.

Тебеньков машинально расстегнул дождевик, затем пиджак, бросил на счеты мокрую кепку. Счетовод молча убрал ее на подоконник. Председатель, поглядывая на Колосова, приценивался: стоит с ним затевать серьезный разговор или не стоит, бессознательно протянул руку к счетам и удивился, не найдя кепки. Оглянувшись, увидел ее на подоконнике и сказал:

— Видите ли, из этого решения крышу не сделаешь, а уполномоченный не бог, дождичек не остановит. Ведь не прикажешь же этой проклятой погоде: хватит мочить, давай солнце! Да и солнце теперь слабое, хилое. День мочит, а неделю сушит. Но сейчас даже такого солнца нет. То же будет завтра и послезавтра. Вот такова ситуация, товарищ Колосов.

— Да, неважная ситуация, — согласился уполномоченный. — А скажите, Яков Иванович, без вмешательства всевышнего так-таки и нельзя поправить дело?

— Как ты его тут поправишь? Разве только в районе сердце болит за урожай? А что поделаешь, если комбайн не пойдет, и даже лобогрейку не потащишь?

— Вручную.

— Вручную, — усмехнулся Тебеньков. — На весь колхоз в кладовой один серп и тот ржавый. И кос раз-два и обчелся.

— Да-а, — протянул Колосов. Когда он ехал сюда, то думал, что дело ждет его проще простого. Хотел провернуть его по-военному, быстро и напористо. Не тут-то было!

— А все-таки хлеб убирать надо, — сказал он.

— Кто же говорит, что не надо?

— Давайте советоваться с народом.

Тебеньков безнадежно махнул рукой, а Колосов уже принял решение и твердо произнес:

— Вечером, Яков Иванович, соберите колхозников. Там и поговорим.

Вечером в школе собрались все — от мала до велика. Собрание было бурным. Председателю попало крепко. Он обиделся: никто не вошел в его положение, никому дела не было до того, какая тяжесть лежит у него на душе. Разве он не болеет за урожай, разве может он что-нибудь сделать? Иногда Яков Иванович перебивал выступающих. Тогда не выдержала Анюта Тюшнякова, бригадир-полевод. В душе он всегда побаивался острой на язык вдовы. От нее веяло силой молодости, и какой-то особой властностью, притягивающей к себе людей. Тюшнякова нахмурила брови и обожгла Тебенькова суровым взглядом зеленоватых, чуть на выкате глаз.

— Что ж это, Яков Иванович, — проговорила она, заметно окая от волнения. — И слова сказать нельзя и сам молчишь. Правды, небось, боишься? Мы тебе ее все равно выскажем, не спрячешься. Пусть и товарищ из райкома послушает. И хорохоришься ты потому, что грех на тебе большой. Да, да! Ты виноват перед нами и перед ними, — она махнула рукой в сторону, вдаль, где должен быть фронт. — Опустился, раскис…

Тебеньков вздрогнул, посмотрел на Тюшнякову покрасневшими глазами, затем тяжело поднялся, опершись рукою на стол, и тихо, чтобы не сорваться, произнес:

— Ты меня этим не кори, Анюта… Сын у меня там погиб… Сама знаешь… Не кори…

У него задрожали губы, но он пересилил себя:

— Не оскорбляй, слышишь? Не заслужил…

— Жалость в нас не вызывай, Яков Иваныч, — сурово возразила Анюта. — У всех нынче горе. У тебя сын погиб, у меня муж… у многих. Что ж, давайте охать начнем да слезы лить. В водке горе топить, как ты делаешь. А хлеб-то гибнет. Видим: тяжело тебе. А нам, бабам, разве легче? Что же ты молчишь, Яков Иваныч. А что ж с нами не посоветовался? Кос не хватает, серпов нет? Мы по дворам пойдем, у каждого найдется. Всех поднимем.

Он, конечно, понимал: Анюта сто раз права, но ничего с собой поделать не мог. Разные бывают люди, разные руководители. Одни не сдаются даже тогда, когда их силы подтачивает какой-нибудь недуг, ни при каких обстоятельствах не теряют стойкости. Есть люди и другого плана, подобные Якову Ивановичу. Они под тяжестью лет и испытаний, как не убранная вовремя пшеница теряет зернышко по зернышку, так и они теряют то, без чего нет руководителя: волю, целеустремленность, внимание к людям.

А на следующее утро Тюшнякова и Колосов повели народ в поле. Впервые Яков Иванович оказался не у дел: люди обошлись без него, значит он им теперь не нужен. Хлеб был убран перед самыми морозами серпами и литовками. Когда схлынула горячка полевых работ, когда полным ходом велась молотьба, Тебенькова отпустили на покой. Стал он простым конюхом, а на его место избрали Анюту Тюшнякову. День-деньской возился Яков Иванович с лошадьми, забывался…