— Постой, про какие ты места говоришь? — спросил заинтересованный сержант.

— Те места далеко отсюда, — вздохнул Тебеньков. — Может, слыхал про такой городок — Южноуральск?

— Слыхал, — улыбнулся Соколов.

— Ну вот, я почти оттуда. Есть там Светиловский район, так я в том районе жил до войны.

Соколов радостно заулыбался: вспомнил школьного друга Андрейку Колосова. Андрейка из Светиловки, а учился в Южноуральске. Соколов ездил с ним в Светиловку, на каникулы.

— А Колосовых там знаешь? — спросил Соколов.

— Колосовых? Ты сам-то откуда? — приподнялся Тебеньков, с любопытством приглядываясь к сержанту.

— Из Южноуральска.

— Врешь?! — не поверил Тебеньков. — Нет, правда?

— Ей-богу! — засмеялся Соколов.

— Земляк! — обрадовался Тебеньков, тряся Анатолию руку. — У меня там батька. Может, знаешь колхоз «Победа?» Не знаешь. Жаль. Он у меня там председателем. Хороший старик. Давно не писал ему. Да…

С тех пор сержант очень сблизился с Тебеньковым.

Разные судьбы свели в отряд Соколова и Тебенькова. Прежде чем попасть к партизанам, отделение сержанта Соколова прошло выучку на Большой земле. Около года солдаты осваивали сложное и опасное минерное искусство, знакомились с партизанской тактикой и парашютным делом. В конце весны глубокой ночью вместительный «Дуглас», на борту которого находился Соколов со своими товарищами, появился над партизанскими сигнальными кострами.

Когда Анатолий Соколов приземлился на какую-то вырубку, поросшую мелким сосняком, он прежде всего освободился от парашюта, свернул его и сунул под сосенку, а сам отполз в сторону и притаился. В небе гудел самолет. Слева за соснами мерцали костры. Соколов скорее почувствовал, чем увидел, что за ним следят. Над лесом повис бледный серпик луны. На вырубке посветлело.

Сержант, приглядевшись, недалеко от себя заметил человека в немецком френче, в шапке-кубанке, невысокого роста, коренастого. Автомат висел на груди, а правая рука, насколько разобрал сержант, покоилась на ложе: пальцы лежали на спусковом крючке.

Соколов оторопел и потихоньку стал отползать в сторону, не упуская из виду странную, как бы застывшую, фигуру вооруженного человека, который терпеливо следил за всеми тактическими упражнениями Соколова. Наконец незнакомец не выдержал, рассмеялся и сказал:

— Я же вас хорошо вижу. Вставайте.

— Кто будешь? — прохрипел Соколов.

— Подходите — познакомимся.

Анатолий помешкал в нерешительности. «Будь что будет!» — подумал он и решительно подошел к человеку в кубанке, на всякий случай не убирая руки с автомата.

— Будем знакомы, — представился тот. — Борис Тебеньков.

— Сержант Соколов.

— Собирайте людей, товарищ сержант. Полковник Терентьев ждет вас.

Так они познакомились. Через несколько дней отряд особого назначения полковника Терентьева выступил на задание; в пути Соколов с Тебеньковым просто и быстро сблизились. Разведка и диверсии велись беспрерывно. Новые друзья виделись редко: были на заданиях. Вернувшись в лагерь, разыскивали друг друга и подолгу беседовали, пристроившись в укромном местечке, чаще под орешником, недалеко от тебеньковского шалаша.

Пока они разговаривали, руки Тебенькова были заняты работой. Соколов уже знал за ним эту страсть: в любую минуту что-нибудь делать. То вырезает фигурки, то плетет корзинки, то надерет бересты и мастерит туески. Партизаны взвода добродушно подсмеивались над своим командиром: «После войны откроем артель «Плетень-корзинка», а его изберем председателем». Поначалу, когда Соколов познакомился с Борисом, страсть земляка к рукоделию его удивляла. В самом деле, идет человек на задание и на каждом привале что-то мастерит, мастерит и думает. Потом привык, перестал удивляться.

И в шалаше у Тебенькова было по-особенному: на стенках и на земле красовались разные корзиночки, туески, фигурки. Борис показал даже целую коллекцию ложек.

Партизаны смеялись.

— Если бы не командир, мы бы пропали без ложек. Правда, не каждый день ложка и нужна, а все-таки без нее солдат не солдат.

Лагерь пустовал: группами в разные стороны расходились партизаны на диверсии, другие возвращались и, доложив полковнику, усталые, измученные разбредались по шалашам и моментально засыпали. Лишь у штабной палатки, сделанной из парашютного перкаля и тщательно замаскированной, всегда кто-нибудь был. Иногда появлялся полковник, высокий, подтянутый, в темной шерстяной гимнастерке и в широких синих галифе. Маузер в деревянной кобуре плотно прилегал с правого боку к поясному ремню.

В санчасти сержант не остался, хотя военфельдшер со странной фамилией Водичка настаивал, чтобы раненый был под его постоянным наблюдением. Но санчасть мало отличалась от обыкновенного партизанского жилья: такой же шалаш, спрятанный в густых кустах орешника. Разница одна: в санитарном шалаше имелись нары. Но друзья Соколова сделали такие же нары в шалаше сержанта, и Водичка махнул рукой, потребовав только, чтобы больной приходил к нему на осмотр три раза в день.

Рана, к счастью, оказалась неопасной: кость не повредило. Только Соколов ослабел от большой потери крови.

В безделье дни тянулись медленно и нудно.

Однажды, когда в лагере не осталось никого, кроме охраны, к Соколову неожиданно подошел полковник Терентьев. Сержант оробел, соскочил было, но Терентьев недовольно махнул рукой и сказал басовито:

— Сиди.

Соколов сел. У сосны присел и полковник. Это был могучего сложения человек, с крупными чертами лица и с пшеничными усиками. На суконной гимнастерке поблескивала звезда Героя.

Признаться, Соколов робел при Терентьеве. Полковник с гвардейцами был официально вежлив и суров, хотя с партизанами, которых хорошо и давно знал, был прост и неофициален, особенно с Тебеньковым. С Борисом у них были, на взгляд сержанта, очень близкие, чуть ли не товарищеские отношения. Сколько Соколов ни заводил на этот счет разговор с земляком, тот либо отшучивался, либо говорил, прищурившись:

— А мы с полковником пуд соли вместе съели. Это, брат, не шутка.

И вот Терентьев запросто пришел навестить больного сержанта.

— Как дела, гвардеец? — спросил Терентьев, раскуривая трубку.

— Ничего, товарищ полковник.

— Ничего — значит плохо.

— Нет, почему же, — смутился Соколов. — Идут на поправку. Скоро можно будет на задание.

— Вот это другое дело. Давно воюешь?

— С первого дня, товарищ полковник.

— О, бывалый солдат. А я гляжу — молодой, все приглядывался к тебе. На последнем задании не растерялся — хорошо, молодец!

Соколов от удовольствия покраснел, а Терентьев приветливо улыбнулся:

— Что же ты застеснялся? А впрочем, и это хорошо. Перед врагами — богатырь, перед своими — скромница. Ты не удивляйся, гвардеец. Я говорю каждому прямо, что думаю о нем. Пусть каждый получает по заслугам.

Соколов молчал. На второй или на третий день пребывания в отряде ему рассказывали, как Терентьев собственноручно расстрелял одного командира взвода, не выполнившего важного задания, бросившего взвод в минуту опасности. Такой может!

— Говорил мне Тебеньков, что вы с ним земляки.

— Да, товарищ полковник.

— Земляк на войне — что брат родной. Да еще такой, как Тебеньков.

Соколов посмотрел на командира, словно бы пытаясь разгадать давно мучившую его тайну: что же так крепко связывало Бориса с этим суровым человеком? Кажется, Терентьев понял этот взгляд как просьбу рассказать о Тебенькове и спросил:

— Он тебе не рассказывал, за что получил орден Ленина?

— А разве у него есть орден Ленина? — удивился Соколов.

— Узнаю Бориса, — улыбнулся Терентьев. — Ты его спроси. Если будет отмалчиваться, скажи, что полковник приказал. Ну, ладно, выздоравливай, — полковник неожиданно легко вскочил на ноги, отряхнулся. Поднялся и Соколов.

— За взрыв моста, за смелый бой еще раз спасибо. К ордену представлю.

Соколов вытянул здоровую руку вдоль туловища и тихо отчеканил: