— Удрали? Вот черти! Знаете, я бы на их месте то же сделал!

— Не говорите, пожалуйста, глупостей, — рассердилась Нина. — Вы что-нибудь о них знаете?

— То же, что и вы. Понимаете, ребятишки удрали на фронт. Я им рассказал, как у нас в части был сын полка, точь-в-точь такой же пацан, как они. Вот они и подались устраиваться в сыновья!

— Пойду сейчас к начальнику госпиталя и пожалуюсь на вас, как вы портите мальчишек.

— А что? — развеселился Борисов. — Это, пожалуй, идея! Идемте!

— Куда?

— К начальнику госпиталя.

Как ни скверно было на душе у Нины, она рассмеялась.

— Вы когда-нибудь серьезным бываете? — спросила она.

— Сколько угодно! Однажды, когда было лет пятнадцать, меня прижал к плетню здоровенный бык. Я его немножечко подразнил, совсем немножко. А он, проклятый, озверел, ну и прижал к плетню. Так, знаете, я тогда орал благим матом. Серьезный был момент и было не до шуток.

— А еще? — улыбнулась Нина.

— И еще, когда фашист хотел меня без ног оставить. Тут я вспомнил и маму и бабушку, словом всю родню до четвертого колена — и, как видите, еще могу отрывать гопака. Ну, а ваши мальчуганы где-нибудь на той стороне Уральского хребта и напропалую мечтают о подвигах.

Нина остро переживала первую крупную неудачу в работе. «Какой из меня воспитатель, если мальчишки не признают меня? Ничего у меня не получается?» — горько думала она.

В эти трудные дни Нина неожиданно получила письмо от Соколова. Она мгновенно забыла о всех неудачах, треволнениях, когда увидела на столе маленький треугольничек из тетрадной бумаги. Треугольничек был не заклеен, а прошит в основании белыми нитками.

Толя извинялся за долгое молчание: нельзя было писать. Сейчас лежит в госпитале. О ранении писал сдержанно, мало; но Нина поняла, что рана у него тяжелая. Сердцем почуяла. Но главное — письмо получено! Он жив, он думает о ней!

Через три дня сообщили в детдом, что беглецы задержаны и возвращаются. Нина поспешила на вокзал и неожиданно встретила там Борисова. Она не сразу узнала его: лейтенант был в форме. Гимнастерка туго схвачена ремнем, сапоги начищены до блеска, а из-под козырька фуражки смотрели на Нину насмешливые глаза. В руках его была тросточка. Рана на ноге еще не зажила.

— Рад приветствовать в вашем лице весь славный детский дом! — козырнул Борисов Нине. — Знаете, я чувствовал, что вы придете встречать моего друга.

— Не угадали, — улыбнулась Нина.

— Неважно! Важно, что вы здесь, а по какому поводу, это не имеет значения. Если не секрет, разрешите узнать, кого ждете?

— Не секрет, беглецов.

— Что вы говорите?! — удивился Борисов. — Моих лучших друзей?! Поймали? Меня бы не поймали. Я, знаете, все равно бы удрал.

Прибыл поезд. Пассажиров было мало. Нина сразу увидела выходящих из вагона Федю и Алика и обрадовалась несказанно. За ними выходил милиционер.

— Возвращаются с почетным караулом, — улыбнулся Борисов. — Здорово, друзья!

Друзья неловко переминались с ноги на ногу, искоса поглядывали на конвоира.

Нина попрощалась с Борисовым и повела мальчиков к машине. Они плелись за нею, покорные, смирные: ничего не поделаешь. А Нина думала: «Дрянные мальчишки молчат, тихонькие такие, а глаза упрямые — опять попытаются убежать. Но мы посмотрим! Ничего не выйдет, голубчики!»

Борисов в самом деле встречал фронтового друга. Тот только что выписался из госпиталя, расположенного в областном городе, и сейчас возвращался в часть. С Борисовым не видался давненько. Вот и решил хоть на денек завернуть в Южноурлльск.

Друзья встретились тепло, долго мяли друг друга в объятиях. Больше всего, конечно, досталось бокам Борисова, ибо приятель его, старший лейтенант, был хотя и нескладно скроен, да крепко сшит. Когда улеглась первая радость встречи, Борисов вдруг приметил молодую женщину в военной форме без погон. Лейтенанта поразили ее глаза — большие, печальные, на бледном, чернобровом лице. Нет, какова красавица!

Борисов потянул приятеля за рукав и прошептал:

— Клянусь, на белом свете нет больше таких глаз. И эту редкость мы с тобой видим, Валька, и будем ослами, если не познакомимся.

— Слушай, не надо, Жора.

Но Борисов заговорщицки подмигнул приятелю, подошел к женщине и отрекомендовался:

— Лейтенант Борисов! Пока еще не комендант этого города, но когда-нибудь буду им. В чудесном Южноуральске вы впервые?

Женщина улыбнулась и ответила:

— Да, впервые.

— В таком случае, лучшего провожатого, чем я и мой друг Валя Чернов, — Борисов кивнул приятелю головой: подходи, мол, медведь, что стоишь, — вам не найти.

— Очень буду вам благодарна, — согласилась женщина. — Мне нужно попасть на улицу Ленина.

— Пустяки! Валя! Бери чемодан! Так. Прошу… Простите, не знаю, как звать…

— Маша.

— О! Мне больше всего на свете нравится это имя. Маша, Машенька! Чудесно!

Маша рассмеялась. Чернов улыбнулся и взял ее чемодан.

Через полчаса все трое входили в молодежное общежитие завода. Когда открылась дверь третьей комнаты, Борисов вдруг удивленно поднял брови: на кровати сидел никто иной, как Тараканов! Да, да, Генка Тараканов, постаревший и с какими-то безумными глазами. Борисов любил во всем ясность, хотел поговорить с Таракановым, но Чернов решительно взял его за руку и вывел из комнаты.

— Неужели ты не понимаешь, что люди давно не виделись, а ты им мешаешь? — сердито проговорил Чернов, когда захлопнулась дверь.

— Не понимаю, — потряс головой Борисов. — Ничего не понимаю!

— Чего ж тут не понимать?

— Она говорила, что приехала к брату? — спросил Борисов.

— К брату.

— Значит, Тараканов — ее брат?

— Какой Тараканов?

— А тот, с безумными глазами. Да. Значит, эта прелестная Маша — сестра этого швындика Тараканова. Нет, каких только чудес не бывает в природе!

Между тем Маша кинулась к брату. Он улыбнулся, но как-то страдальчески, вымучен-но. Тараканов испугался, когда увидел двух военных: думал, пришли за ним. Но это оказались попутчики сестры. Однако страх парализовал его еще больше, когда в одном из военных узнал Борисова.

— Гена, ты разве не рад мне? — спросила Маша, расстроенная рассеянностью брата.

— Что ты, сестренка! Сколько ведь не виделись…

— А ты стал какой-то другой, — тихо проговорила Маша. Она ладонями прикрыла щеки и смотрела на брата пристально, изучающе. — Постарел. И не только постарел. Больно глаза твои нехорошие, Гена, смутные они какие-то.

— Что тебе мои глаза? — обиделся Тараканов и отвернулся к окну.

— Я так к тебе спешила, так спешила, — сказала Маша. — Вот не могу лежать больше в госпитале, терпения моего нет. Нашла тебя и все боялась потерять. Какое-то предчувствие мучило меня: если не соберусь скоро, если не выпишусь пораньше, то опоздаю, не увижу тебя. Ты ж, Гена, один единственный родной человек. Спешила, на крыльях летела… А ты какой-то чужой, Гена. Ты не рад мне…

Она заплакала. Тараканов резко повернулся и воскликнул:

— Маша! Не надо слез, Маша! — он прижал ее к себе. Она уткнулась ему в грудь, всхлипывая. — Все будет хорошо. Все устроится, сестренка.

Но он не верил своим словам.

Соколов лечился в Москве. В конце августа его выписали из госпиталя и дали месячный отпуск. Отпуск совпал с другим радостным событием: за боевые дела в отряде Терентьева Соколова наградили орденом Красного Знамени. Теперь у него были две медали «За отвагу» и орден. Анатолий гордился наградами, хотелось показаться отцу бывалым заслуженным солдатом. Хотелось поскорее увидеть Нину, побродить по родным местам. Он стремился к встрече и чего-то боялся. Странное дело! То, о чем он писал ей в письмах, сейчас казалось безумной смелостью. В глаза Нине он, пожалуй, не сказал бы всего того, что писал в письмах.