В госпитале ему выписали новенькое, с иголочки обмундирование. Анатолий прикрепил на гимнастерку боевые награды и выглядел вполне геройски. Приятно было, когда на него заглядывались девушки.

Все было бы хорошо, если бы не грудь, даже после лечения она постоянно давала о себе знать. Анатолий кашлял, а кашель вызывал тупую боль. Врач предупредил сержанта, чтобы за месяц отдыха он основательно поберегся, намекнув, что иначе может начаться туберкулез. И хотя это предупреждение было сделано туманно, осторожно, но оно взволновало Анатолия. Он старался об этом не думать, старался отвлечься.

…Когда Анатолий очутился в вагоне, душном, битком набитом пассажирами, его охватило другое волнение, другие появились мысли. До тех пор, пока не тронулся поезд, мерещилось, что вот-вот кто-нибудь зайдет в вагон, спросит Соколова и скажет, что с отпуском вышла ошибка и сержанту следует вернуться в госпиталь.

На четвертые сутки прибыл в Свердловск. Здесь посчастливилось: в этот же вечер уехал в Южноуральск.

К родным местам подъезжал утром. Было пасмурно. По небу неслись обрывки серых туч, бороздили; верхушки сосен, прятали от глаз горы. Вокруг было сыро, неуютно.

До Южноуральска осталось две пятиминутных остановки. Соколов закинул за спину вещевой мешок и выбрался в тамбур. Не мог усидеть в вагоне: душно, накурено. Соколов волновался. Ему сочувствовали, его ободряли и даже завидовали, а он терпеть не мог всеобщего внимания.

В тамбуре Анатолий прильнул к окну и смотрел, как несутся мимо сосновые леса, мелькают маленькие озерца, обширные лесные елани. Леса уже подернулись налетом приближающейся осени. Нахлынули воспоминания, нахлынули враз, волнующие, неповторимые. К горлу подступил сухой комок, глаза заволокло слезами. В них выразилось все: и радость возвращения, и грусть по прошлому. Кого увидит и таким ли увидит, каким когда-то знал?

Южноуральск! Анатолий спрыгнул на ходу. Приземистое здание вокзала, за ним площадь, за площадью по косогорам раскинулся родной город. Все здесь знакомо до боли!

О приезде Анатолий предупредил отца телеграммой. На вокзале народу было мало. Анатолий пристально вглядывался в лица встречных, огляделся кругом — отца не находил. Заволновался, забеспокоился, заспешил домой. Почему нет отца?

Отец к поезду опоздал. Анатолий увидел его издалека. Он, как всегда, шел, заложив руки за спину, шел неторопливо, основательно, по-хозяйски. Постарел. Поседел. Седеть начал после смерти матери. Теперь голова совсем побелела. Анатолий остановился, подождал, когда отец подойдет ближе. Потом срывающимся от волнения голосом спросил, обращаясь к отцу:

— Не скажите, как мне пройти к Соколовым?

Отец поднял голову, посмотрел на Анатолия покрасневшими глазами.

— Толя — наконец тихо проговорил Василий Андрианович. — Сынок! Ведь это ты! — И у него задергалась левая щека, дрогнули губы. Он протянул к сыну руки.

Отец и сын обнялись, Анатолий ощутил на своей щеке колючее прикосновение отцовского подбородка.

— А сказывали, что поезд опоздает, — произнес Василий Андрианович, когда они направились домой. Анатолий взял отца под руку.

Южноуральск только еще просыпался.

О приезде Соколова Нина узнала в середине дня. С утра ходила с мальчиками в лес — это была, может быть, последняя в этом году прогулка. Через несколько дней начнется учебный год, и мальчикам будет не до прогулок. Возвращаясь, увидела возле детдома на скамейке военного. К ним иногда приходили военные из хозяйственного взвода госпиталя, и Нина вовсе не подумала, что этот военный имеет к ней какое-то отношение. Но когда приблизилась, военный поднялся и шагнул навстречу. Среднего роста, коренастый, широколицый, с умными раскосыми глазами, он показался ей очень знакомым. Кровь прилила к лицу девушки. Она остановилась, пропустила вперед себя мальчишек и сказала ему деревянным от волнения голосом:

— Подождите, я быстро.

— Есть подождать! — улыбнувшись, козырнул Соколов, не спуская с нее глаз. Нина окончательно растерялась, вошла в подъезд, прислонилась к стенке, закрыла лицо руками и так стояла, пока не успокоилась. Кто-то из мальчиков позвал ее. Она поправила волосы и побежала наверх.

Устроив дела, Нина поспешила к выходу.

— Здравствуй, Нина! — проговорил Анатолий, взял ее руки в свои. Тогда, повинуясь влечению, Нина подняла голову и посмотрела в Толины глаза, синие, ласковые. Радостно защемило сердце.

— Здравствуй, Толя, — ответила Нина. Он хотел привлечь ее к себе, но она слегка отстранилась.

Шли медленно, удаляясь от детдома. Разговор не клеился. Ниной овладела скованность, смущала близость Анатолия. Удивительно было, как это она раньше так просто и непринужденно держалась с ним?

Встреча была короткой: Нина торопилась к ребятам. Прощаясь, Анатолий пообещал прийти завтра к концу дня. Весь следующий день Нина не знала, куда деть себя. Пусть бы этот день пролетел быстрей. Нина и не подозревала, как сильно всколыхнет ее приезд Соколова.

Вечером допоздна бродили по городу. Первая неловкость исчезла, говорили обо всем.

У калитки Анатолий привлек девушку к себе. Она попыталась было вырваться, прошептав: «Не надо, Толя». Но он нежно и крепко привлек ее к себе снова, и Нина почувствовала на своих губах его чуть солоноватые, горячие губы.

Она оттолкнула Анатолия, прислонилась спиной к воротам, закрыв лицо руками, полная счастья и светлой радости.

Когда Нина вошла в дом, мать спросила:

— Где же ты сегодня так долго гуляла?

Нина повернулась к матери, и та по радостно-возбужденному, раскрасневшемуся лицу дочери кое-что угадала, осуждающе покачала головой:

— Смотри, девка, не наживи беды.

Нина обняла мать и сказала:

— Что ты, мама! Рассуждаешь ты больно странно.

— Странно не странно, а наживешь ребенка, запоешь по-другому. Близок будет локоть, да не укусишь.

— И охота тебе такое говорить? — обиделась Нина. — Да ты знаешь, с кем я была?

— Видно, что не с подругой. Ой, не теряй, девка, головы. Военные, они народ разный. Попадешь на другого — обольстит и уедет. И будешь ты ни невеста, ни мужняя жена.

— Перестань, пожалуйста. Я же была с Толей Соколовым.

— Не обманывай. Откуда ему взяться-то, Анатолию?

— А вот и взялся.

— Приехал, небось?

— По ранению отпуск дали.

— Да что же ты, глупая, не пригласила его в гости?

— А что ему у нас делать? — засмеялась Нина и обняла мать.

— Каков же он теперь из себя?

— У-у! Сильный, красивый, хороший-хороший!

— И награды есть?

— Вот я за наградами только и смотрела. Есть, конечно.

— Награды есть — значит, самостоятельным стал человеком, не вертопрахом.

Нина лукаво улыбнулась и попросила:

— Мам, а ты расскажи, как с папой встретилась.

— Выдумала. Ложись давай спать.

— Я теперь не усну.

— С какими же глазами завтра на работу пойдешь, коли не выспишься?

— Ну, расскажи, мама, расскажи.

— Смола ты липучая, — вздохнула Юрьевна и погладила дочь по голове. — Встретились и встретились. Ничего особенного. Пришла на вечерку, а он на гармошке играл. Взглянула на него — у меня сердце так и захолонуло. С тех пор и затосковала. А он с Марфой Савиной гулял.

Нина тихо рассмеялась:

— Она же сварливая да старая.

— Дурочка. Разве она всегда такой была? Писаной красавицей была, одно слово — пава. Бровью или плечом поведет — парни готовы были в огонь и в воду. А характером-то, верно, и тогда сварливая была. Помыкала она Васей, отцом-то твоим. А он гордый был, нравом крутой. Поколотил ее однажды и больше не водился.

— Папа и поколотил? Чудное ты говоришь, мама.

— Чудное, так не слушай. Спать ложись.

— Нет, нет. А дальше?

— А чего дальше-то? Попалась ему на глаза, проводил домой раз да другой и пошло. А тут в солдаты его забрали, на германскую. В шестнадцатом раненый пришел, мы и поженились. Революция началась, а потом такая заваруха, не приведи господи. Со всех сторон полезли вороги, вот он и пошел воевать с ними. Я с Семкой горе мыкала. В двадцатом отвоевался, а через год ты на свет появилась.