— Что же ты, голубушка, по своей воле пришла или по приказу?

— Меня послали, — тихо ответила Нина, потупив взгляд. — Горком комсомола послал.

— Представляешь, что тебя здесь ждет?

Нина Логинова молча покачала головой, и это окончательно рассердило Раису Петровну.

— Я тебе хочу сказать, — решительно начала Раиса Петровна, — что если у тебя нет желания работать здесь, то могу позвонить в горком комсомола. Легче не делать ошибку, чем ее потом исправлять.

Нина пристально посмотрела на директора и твердо ответила: — Я никуда отсюда не уйду.

Год был трудный. Рабочие Южноуральска, в котором жила Раиса Петровна, сутками не выходили из цехов. Не хватало продуктов, не хватало одежды, топлива — самого необходимого. Постоянно чувствовалось напряжение. Ребята из детского дома этого не знали: кушали они сытно, одевались хорошо. Даже не все воспитатели представляли себе, каких неимоверных усилий стоило Раисе Петровне создать это благополучие, а городу поддерживать его. Однажды она зашла в горторготдел. С заведующим — усталым, молчаливым, хромым мужчиной лет сорока пяти — они подсчитывали, что в ближайшее время можно выкроить для детдома. И когда Раиса Петровна собралась уже уходить, в кабинет заведующего вошла девочка лет десяти-двенадцати, с огромными заплаканными глазами на бледном личике. Она была по-взрослому серьезной, озабоченной. Подойдя к столу, девочка сказала:

— Дяденька, у нас больше нету хлеба. Володька потерял карточки.

Заведующий зажал руками голову, а девочка смотрела на него так умоляюще, что у Раисы Петровны больно сжалось сердце, а на глазах выступили слезы. Она не ушла до тех пор, пока не убедилась, что девочке помогли. Новикова возвращалась в детдом и думала: «Какой же ценой должны заплатить проклятые фашисты за горе и слезы, за детские лишения, за варварство, за все, все? Какой?»

Трудная группа досталась Логиновой. Это были замкнутые, недоверчивые ребята — маленькие старики, от десяти до тринадцати лет. На глазах у некоторых погибли родители. Многие из них, попав в круговорот войны и оторвавшись от родных, помотались по прифронтовым и фронтовым дорогам; хлебнули немало, всякого навидались. Некоторые побывали в госпиталях после ранения. Нина день за днем убеждалась, что ребята не замечали ее. Что бы она им ни говорила, они слушали молча, не возражали, а делали по-своему. Она стала злиться, а как-то даже расплакалась, оставшись наедине. Тут-то и нашла ее Раиса Петровна, увела в свой кабинет и, подробно расспросив, в чем дело, посоветовала, найти ребятам какое-нибудь интересное дело, увлечь их.

Однажды вечером Раиса Петровна зашла в комнату, в которой жили ребята группы Логиновой. Раиса Петровна остановилась. Оживленные ребята ее не заметили. Они окружили Нину и наперебой что-то говорили. Нина стояла в ребячьем кругу веселая, щеки порозовели. Чувствовалось, что девушка чувствует себя сегодня уверенней, чем всегда. Порадовалась Раиса Петровна перемене. А ребята между тем кричали:

— Пусть здесь живет! Пусть!

— Нина Васильевна, а ужа можно?

— А сороку?

— Можно, можно, ребята! Только вы так не кричите.

Первым заметил появление директора Юрик, самый маленький в группе. Он подбежал к Новиковой и радостно сообщил:

— Я поймал ежика, Раиса Петровна!.. Спросите у Нины Васильевны.

Нина повернулась и смутилась, покраснела.

— С экскурсии вот пришли, — застенчиво улыбнулась она.

— А мы живой уголок сделаем! — сказал тщедушный Васек. Он тоже подошел к Раисе Петровне, прижался к ней. Она погладила мальчика по голове и спросила:

— Ты доволен, Васек?

— Очень! — и он посмотрел на директора с улыбкой: еще бы не быть довольным, ведь теперь у них будет живой уголок.

А в кабинете, куда Раиса Петровна пригласила девушку, Нина расплакалась.

— Ох, не люблю девичьих слез, — сурово сказала Раиса Петровна. — Ну полно, полно.

Успокоившись, Нина проговорила:

— Я к вам уже приходила, но вас не было. Алик опять убежал. С самого утра. Я уж извелась с ним.

— Ничего, не все сразу. У тебя сегодня ребят как подменили. Куда же, интересно, он бегает?

— Не знаю. Из него слова не вытянешь. Стану разговаривать, набычится и молчит. А под конец скажет: «Я и завтра убегу. Ничего вы мне не сделаете».

— Приглядись к нему попристальнее, может, и поймешь, что надо делать.

— Хорошо, — тихо произнесла Нина.

Она не уходила. Видела Раиса Петровна, что еще что-то гнетет девушку, что-то она еще хочет сказать, но не решается, и подбодрила:

— Ты говори, говори.

Нина снова заплакала.

— Дома что-нибудь? — догадалась Раиса Петровна.

— Несчастье… — Нина склонила голову, закрыв глаза платком.

Раиса Петровна усадила ее в кресло, сама села напротив.

— Брата убили… Похоронная пришла… Мама, как узнала, слегла. Ей очень плохо…

Новикова не утешала. Только молча прижала к себе голову девушки. Раиса Петровна знала это горе, ох, как знала. И еще долго после ухода Нины старая учительница, не зажигая огня, задумчиво сидела в своем кабинете. Потом подошла к окну, раздвинула штору.

Вечер был теплый. Озеро, на берегу которого расположился детский дом, дремало. В темной глади спокойно отражалось звездное небо. На том берегу в сумерках чернели дома, маленькие, одноэтажные, бревенчатые. Да и весь горнозаводский Южноуральск был одноэтажным и бревенчатым.

Налево, над узким горлышком воды, соединяющим это озеро с заводским прудом, повисла громада каменного моста, а за ним, за темными силуэтами домов, в густую синеву неба то и дело вгрызался яркий огонь электросварки. Там завод.

И городок, и окрестные озера, леса и горы притихли, притаились в ночной тишине. И, может быть, в такую, немножко жутковатую, тишину особенно думалось о трагедии, которую переживала Раиса Петровна, переживали близкие ей люди, переживал весь народ в трудный военный год. Где-то там, на западе, не было такой тишины. В руинах лежали города и села, день и ночь гремели кровавые бои. Где-то там, на западе, в тихую летнюю ночь стонала попранная врагом земля, не спали измученные люди, с надеждой прислушиваясь к далекой канонаде: не возвращаются ли в их истерзанные края родные солдаты-избавители?

Три месяца не получала Нина писем от Анатолия Соколова и не знала, что подумать. Порой вечерами делалось тоскливо на душе. Нина садилась писать Анатолию. Писала много, обо всем, что ее тревожило. В работе дни мелькали незаметно. Меньше думалось о друге. А вспомнит ненароком — и опять заноет сердце, опять закопошатся невеселые мысли. А Соколов все не подавал вестей. Несколько раз Нина порывалась сходить к Соколовым, узнать у дяди Васи, отца Анатолия, нет ли у него вестей с фронта. Однако неловко было девушке да и недосуг: то с работы поздно возвращалась, то стирка наваливалась — мать совсем ничего не могла делать, — то другие хлопоты по хозяйству отвлекали.

Однажды она встретила по дороге в горком комсомола Василия Андриановича Соколова. Шел он, как обычно, медленно, ссутулившись, заложив руки за спину, глядя себе под ноги. Ссутулился он, наверно, от работы: с малых лет пошел по счетной части, а сейчас был главным бухгалтером одного завода.

Нина остановилась и, волнуясь, произнесла:

— Здравствуйте, дядя Вася!

Василий Андрианович приподнял голову, левой рукой сдернул очки. Полез за платком, долго сморкался, вытирал глаза. «Старенький стал, — нежно подумала Нина. — Совсем старенький».

— Здравствуй, Нинуся, здравствуй, доченька. Как мама твоя поживает?

— Болеет, дядя Вася.

— Как же, как же, слышал. Вот и от моего Тольки… — он опять приложил платок к глазам.

— Тоже нет ничего? — упавшим голосом спросила Нина.