Тебенькова будто подменили, он совсем не казался беспомощным и хилым, как в начале знакомства.
Они просидели до утра. Старик заставлял рассказывать о сыне во всех подробностях. Он уже изрядно захмелел, блаженно улыбался и называл Анатолия сынком.
Утром старик не выдержал и побежал к соседям поделиться своей радостью.
Новость о том, что у Якова Ивановича сын жив, облетела всю деревню, и утром в дом Тебеньковых набилось полно народу. Тебеньков будто помолодел лет на десять, приветливо встречал всех, а Анатолий не успевал отвечать на вопросы. Позднее всех вошла невысокая, с темными, чуть на выкате глазами женщина. «Сердитая! — подумал Анатолий. — А хороша-а! И властная». Разговор стих, все взоры обратились на женщину.
— Ну, что, Яков Иваныч, — сказала она, проходя вперед, — дождался радостного часа? Спасибо тебе, солдат, — протянула она руку Соколову. Пожатие было сильным, крепким. — Оживил ты у нас старика. Поздравляю тебя, Яков Иваныч. От души рада.
— Спасибо, Анюта.
Но вот ее взгляд сделался суровым, она обвела им присутствующих и строго спросила:
— Уж не на весь ли день собрались сюда? У Якова Ивановича угощения не хватит, солдата утомлять нехорошо, да и нас всех работа ждет.
Один по одному стали расходиться, и скоро изба опустела.
Анатолий собрался в обратный путь под вечер. Тебеньков оставлял его еще на день, но сержант отказался. Соколов уже собрался в путь, когда прибежал мальчонка и передал, что председательница зовет солдата в правление: идет подвода в Светиловку — подвезет.
Анатолий тепло попрощался с хозяином и заторопился. Подвода стояла у крыльца. Мальчишка-ездовой, увидев Соколова, сказал ему:
— Садись, дяденька, сейчас поедем.
Было пасмурно и холодно. Анатолий забрался в короб, сплетенный из ивовых прутьев, и удобно устроился на сене. Хлопнула дверь, послышались голоса.
— А! Солдат уже здесь. Аккуратен! — услышал знакомый женский голос и оглянулся. На крыльце стояла председательница, а рядом — мужчина в телогрейке. Анатолий узнал его, спрыгнул с ходка. Андрей удивленно поднял брови. Несколько секунд смотрели друг на друга.
— Черт! — крикнул радостно, Колосов, сбежал с крыльца, и они обнялись. Отошли на несколько шагов, опять сошлись. Андрей толкнул Анатолия в плечо, и снова обнялись, кружились на месте, произнося что-то радостное и нечленораздельное. Анюта, глядя на них, весело рассмеялась.
…И вот друзья едут в Светиловку. Лошадь плетется медленно. Мальчонка погоняет ее хворостиной, но она не слушается. Это злит его, и он что есть мочи колотит хворостиной по мосластому крупу лошади.
— Оставь ты ее, — просит Андрей. — Идет полегоньку и ладно. Спешить некуда. Вот таковы, Толя, дела. — Снова повернулся он к Соколову. — Работа у меня беспокойная: с людьми, а люди разные. Секретарь райкома у нас хороший. Когда надо, накрутит хорошенько, а надо — поддержит, поможет.
Анатолий посматривал на друга, отмечая про себя, что Андрей сильно изменился, постарел, морщинки глубокие пролегли от глаз к вискам. И руки вот нет.
— Может, слышал: женился я, — продолжал Андрей. — И не живу с женой. В райисполкоме работает. Увижу ее, не знаю, куда деться: стыдно, виноват я перед нею, Толя.
Андрей замолчал, а немного погодя, сказал:
— Анюта занозой сидит у меня здесь, — он показал на грудь. — Видел ее?
— Председательницу? Видел. Хороша.
— Свет для меня на ней клином сошелся, — усмехнулся Андрей. — Видно, судьба такая. Дня не могу прожить, не увидев ее. Вот как неуклюже все складывается. А в училище не так мечталось. В жизни все по-другому, суровее, но лучше. Помнишь у Гайдара «Горячий камень?» Я, пожалуй, тоже не соглашусь жить сначала и по-новому. Начали честно, правильно, а что неувязки встречаются, так ведь не зря сложено: жизнь прожить — не поле перейти.
— Верно, Андрюша.
— Нашему поколению многое дано, с нас много и спросится. Потому что живем в такое время.
— Да, нам, действительно, много дано, — задумчиво произнес Анатолий. Вспомнил он Бориса Смолина, Имана Иманкулова, комиссара Климова, полковника Терентьева, вспомнил и подумал: «И нам вручена судьба Родины, мы в ответе за нее, верно сказал Андрей».
С пригорка завиднелись дома Светиловки.
4
Лида ходила к секретарю райкома, и Сомов потребовал от Андрея объяснений. Разговор у них состоялся откровенный. Хотя Сомов ни на чем не настаивал, говорил как равный с равным, но Андрей понял, надо прибиваться к какому-то берегу. Но к какому?
Встретился Пролубников, по-приятельски похлопал Андрея по плечу и с усмешкой сказал:
— Как приятно иногда ошибаешься в людях. Недооценивал я твои способности.
— Какие? — насторожился Колосов, чувствуя подвох.
— Чего ж скромничать? Здесь жена, в «Победе» — баба. Возможно, и в Октябрьском кто-нибудь о тебе сохнет. Бывает…
Он не успел договорить. Андрей размахнулся, ударил его по щеке и зашагал прочь. Пролубников догнал его, остановил:
— Ты мне ответишь за это.
— Хорошо, отвечу, — внешне спокойно, сказал Андрей и снова зашагал.
Но Пролубников опять загородил ему дорогу. Андрей скрипнул зубами:
— Послушай, Пролубников, за пощечину я готов отвечать хоть перед чертом. А сейчас уйди, мне не до тебя.
Встреча с Пролубниковым ему напомнила тот вечер, когда Лида пожаловалась ему на Пролубникова, вспомнил, как хотел поколотить наглеца. Вспомнил — и закружились мысли вокруг Лиды. Осталась она одна. Ни родных, ни близких. Скоро будет матерью, матерью его, Андрея Колосова, ребенка…
Подумал об Анюте, мысли спутались, оттеснили жалость к Лиде…
Вернулся Андрей домой ночью, лег на кровать и долго лежал с открытыми глазами. Стучал дождь по крыше и окнам, жалобно скрипели ставни. Андрей все думал.
Вызывал Сомов и Тюшнякову. Что секретарь райкома говорил Анюте, Андрей не знал. Но как-то, вернувшись из командировки, он нашел у себя на столе письмо от Анюты.
«Андрюша! — писала она. — Тебе очень тяжело, я вижу твою раздвоенность. Положа руку на сердце, я ждала твоего окончательного шага. Думала раз и навсегда разрубить все концы. Ждала тебя к себе насовсем, не скрою, очень ждала. Теперь все кончено. Я не хочу, чтобы ты любил меня вполовину, чтобы ты метался между мной и ею. Я хочу тебя всего. Но ты так не можешь. Пусть между нами не будет никаких недомолвок, останемся добрыми друзьями и только. Видит бог, какая это мука для меня, но иначе нельзя, Андрюша.
Прощай, Тюшнякова».
Андрей не поверил своим глазам, перечитывал письмо снова и снова, а потом с остервенением скомкал его. В тот же день он уехал в колхоз «Победа», полный решимости остаться с Анютой навсегда. Однако Анюта не захотела его видеть. Домой Андрей вернулся мрачный, неразговорчивый. Он хорошо знал Анюту: она не отступит от своего слова, как бы ей трудно не было.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1
В Южноуральск Анатолий спешил, как на крыльях: три дня не виделся с Ниной! При встрече они мечтали о будущем, много говорили об Андрее. Расстались рано. Соколов спешил домой: сегодня отец обещал вернуться раньше обычного.
На мосту, соединяющем заводской пруд с озером, сержант лицом к лицу столкнулся с Зориной. Он даже не поверил глазам, подумал, что обознался.
Соколов остановился и, волнуясь, произнес:
— Простите, но…
Маша вскинула на него глаза — такие печальные: казалась, отстоялась, обжилась в них эта печаль и никакой радостью ее не выплеснешь, — и удивленно воскликнула:
— Товарищ сержант! Какая неожиданная встреча!
— И я смотрю: вы это или не вы? Вроде бы вы, но откуда вам здесь взяться?
— А вы как попали сюда?
— Да это ж моя родина! Здесь я родился и вырос.
— Вот оно что! — погрустнела Маша. — А я как перекати-поле. Куда ветер подует. Брат у меня здесь живет. К нему и приехала. Все ближе к родному человеку, не так чувствуешь одиночество.
