Истерзанная земля… Над ней нависла угрюмая ночь. Пугают темными провалами развалины городов.

Смоленск. Минск. Киев. Брест. Брянск.

Прекрасные, шумные, они обезлюдели. По мостовым гулко раздаются лишь зловещие шаги фашистских патрулей. А в звездном небе неумолчно гудят самолеты да кое-где вспыхивают острыми клинками прожекторы.

Истерзанная земля… Бурьяном да разнотравьем покрылись за эти годы поля, изрытые траншеями и воронками, начиненные минами. От многих родных гнезд осталось одно пепелище да буйно расцвел чертополох. Притаились уцелевшие села, даже собачий лай не везде услышишь.

Истерзанная, но непокоренная земля. Уже повел по Украине партизанские батальоны легендарный Ковпак. Уже окрепли и возмужали армии народных мстителей Бегмы, Федорова, Сабурова. Уже начали свое святое дело бесстрашные молодцы Медведева. Жила и боролась пока еще никому не известная краснодонская «Молодая гвардия».

На великих просторах Украины, Белоруссии и Орловщины то там то тут глухо, но мощно раздавались взрывы. А в лесах Брянщины, Черниговщины, болотах Полесья, в плавнях Днепра, горах Крыма накапливали силы бесстрашные партизанские отряды.

Гордая, вольнолюбивая советская земля!

В одну из ночей начала июля 1943 года на прогоне Брянск — Сенизерки раздался взрыв. Вместе с мостом через маленькую речку под откос полетел вражеский эшелон. Грохот взрыва слился с лязгом и скрежетом металла и дерева, с предсмертными воплями гитлеровцев. Это длилось несколько минут, а затем снова наступила гнетущая тишина. Оккупанты, опомнившись, начали погоню. Отделение сержанта Соколова, устроившее эту катастрофу, попало в безвыходное положение.

Каратели с собаками шли по пятам. И чем яснее становился рассвет, тем отчетливей слышался лай собак, беспорядочные автоматные очереди. Партизаны были измучены: не спали ночь, совершая большой переход от лагеря до места задания, а главное — были голодны; с питанием в отряде было плохо. Хотя опасность возбуждала, прибавляла силы, но Соколов понимал — долго не протянуть. Эсэсовцы наседали. Они в пылу погони даже углублялись в лес. Значит, крепко верили в удачу, видели безнадежное положение горсточки партизан.

Соколов не имел права вести за собой карателей до стоянки отряда, где группа могла надежно укрыться. Немцы узнали бы тогда стоянку отряда. «Не приводить по своим следам врагов!» — таков был неумолимый приказ каждому партизану, уходившему на боевую операцию.

Каратели, видимо, хотели во что бы то ни стало загнать отделение в лагерь или же вынудить принять бой. В последнем случае они могли рассчитывать на захват пленного из отважной группы. Любой ценой им нужны сведения о неуловимом, наделавшем столько хлопот отряде. Для сплошного прочеса леса не хватало солдат. Диверсионный отряд полковника Терентьева прочно обосновался в треугольнике: боковые стороны образовывали Киевская и Гомельская железные дороги, основание — река Ревна, вершина — город Брянск.

Да, отделение не имело права сейчас укрыться в лагере. Бесконечно блуждать по лесу, водить немцев за нос Соколов тоже не мог. Сказывалось систематическое недоедание. Оккупанты вокруг леса сожгли все деревни. Часть жителей угнали за Десну, другая — попряталась в лесах. В деревнях, которые каким-то чудом сохранились, стояли сильные гарнизоны полицейских из предателей и мадьяр.

Продуктами отряд снабжался с Большой земли. Самолеты прилетали ночью в условленное место и сбрасывали боеприпасы и продукты на парашютах. Но самолеты прилетали не часто, и полковник Терентьев расходовал продукты чрезвычайно экономно. А за последнее время самолеты вообще не прилетали: испортилась рация, и связь с Большой землей прекратилась.

Сержанту Соколову надо было немедленно решать, как быть, и он выбрал единственно возможное в его положении — драться.

Место выбрали на бугре. Слева и справа легло болото, легко угадывающееся по карликовым березкам, ольховнику и по сырому, прелому запаху. В самом узком месте болото пересекала дорога, вымощенная еще до войны в самом топком месте кругляком. Кругляк погнил. В расщелинах буйно росла осока.

Дорога заползала до половины бугра и круто сворачивала вправо, в лесную глухомань. А пространство от настила до этого поворота было голым, каменистым, лучшего места для боя трудно было найти.

Когда группа миновала болото и взобралась на бугор, Соколов скомандовал:

— Ложись!

Партизаны залегли. Каждый располагался на бугре так, как ему было удобно. Их было восемь человек. Знал их Соколов с сорок второго года, со школы минеров, где учились опасному искусству подрывников.

— Иманкулов! — позвал сержант солдата-казаха с раскосыми веселыми глазами, стройного и всегда подтянутого юношу. Даже погоня, казалось, не вымотала его: держался молодцевато. Иманкулов подполз к сержанту.

— Останешься со мной, Иман.

— Есть!

— Сорокин! Поведешь группу.

Забайкалец Сорокин, служивший до войны путевым обходчиком, малоразговорчивый, несколько мешковатый, но незаменимый в лесу следопыт, растерянно посмотрел на Соколова. Сержант сказал:

— Иди, иди, Феофан Иванович. Мы останемся вдвоем. Запасные диски оставьте нам, да от каждого по гранате. Ну, не мешкайте, не мешкайте!

Диски и гранаты сложили возле Соколова и Иманкулова. Сорокин и его товарищи молча пожали остающимся руки. Сержант поторопил:

— Быстрее! Быстрее!

И вот они остались вдвоем. Потянулись томительные минуты ожидания. В лесу вдруг сделалось тихо-тихо. Немцы почему-то не стреляли.

Над головой трепетала листьями осина — зябко, зябко. Устало опустила мохнатые ветви ель. Маленькие, совсем еще хрупкие березки жались к глухой стене бора, в который вползала зарастающая дорога. Верхушки сосен уже позолотил восход солнца. На земле было прохладно и росно. В такое красивое утро особенно хочется жить. А каратели приближаются…

— Ты о чем думаешь, Иман?

— Я думал: Сорокин уходи скорее!

— Ну, Сорокина теперь не догонишь.

— Я тоже думал, не догонишь, — улыбнулся Иман.

— Скорее бы шли, что ли. А то спать хочется. Сейчас бы с великим удовольствием растянулся на сеновале, летом я всегда спал дома на сеновале. Хорошо! Знаешь, Иман, после войны я, пожалуй, ноги буду класть на подушку: они заслужили этого.

Иман улыбнулся.

— Нет, правда, — продолжал сержант. — Сколько они прошли, сколько им досталось — не подсчитать!

Иманкулов прервал его:

— Идут, сержант!

— Вот хорошо!

— Ты на меня надейся! Слышишь, сержант? Иман не подведет! В Гурьев вместе поедем. Ха-ароший город — Гурьев!

— Спасибо, Иман, — отозвался Соколов, чувствуя, как на душе становится легче и спокойнее — ожидание боя всегда тягостно.

Каратели двигались быстро. Их было, кажется, не так-то много. Ого, слишком самоуверенны сегодня! Надеются — не уйдет от них горстка измученных партизан.

Впереди серо-зеленой оравы бегут двое с овчарками. Собаки на длинных ременных поводках. А вон и офицер: отличить его можно по фуражке — тулья высокая, с орлом.

Подходят ближе, ближе…

Затопали по настилу. Уже видны лица передних. У того, кто ведет собаку, воротник гимнастерки расстегнут, сам дышит тяжело. Ага, сволочи, и вас уморила погоня!

Карателям дали подойти близко. Когда они начали взбираться на бугор, Соколов пустил из автомата длинную очередь. Сразу же отозвался Иманкулов.

Передние на всем ходу ткнулись в каменистую землю. Взвизгнула подбитая собака. Вторая рванулась в сторону, но мертвый хозяин крепко держал ее за поводок, и овчарка залилась визгливым лаем. Каратели в первую минуту растерялись, залегли.