Много лет миновало с той трудной поры, много воды утекло, а образ Маши не угас и никогда не угаснет в памяти Раисы Петровны. В зауральском большом селе, там, где за окраиной раздваивается дорога, шумит на ветру белоствольная березовая роща. На опушке ее, на самом пригорке, высится и сейчас обелиск, увенчанный красной звездой и заботливо обнесенный чугунной отрадой. Здесь и нашла покой чудесная русская женщина, учительница Мария Степановна Скворцова, лучшая подруга Раисы Петровны. На том месте, где она похоронена, настигла ее в тридцатом году предательская кулацкая пуля.

— Господи, а сколько было неудач, — продолжала Раиса Петровна, — сколько было пролито слез и втихомолку, и на людях. Много раз хотела бросить учительскую работу. Но вспомню Машеньку — стыдно становится за свою слабость. Ничто: ни неудачи, ни обиды, ни трудности — не могут сбить человека, который любит свое дело. Все перенесешь, все перетерпишь. Видишь, как это не просто. А ты проработала без году неделю, еще работы-то не поняла как следует, а колеблешься, хандришь. Подумай, что может быть возвышеннее и прекраснее, чем воспитание детей? У нас же с тобой особые дети. Вот тот же Климов. Разве он всегда был таким? Это все война. У него отец был политическим работником в армии, всей семьей жили они на границе. Первые бомбы — им, первые ужасы войны — им. Мать с сестренкой погибли при бомбежке на второй же день. Федя все это видел. Бродяжничал, скитался по детским домам, воровал. Это ж все на его психологии отражалось, его надо снова к нормальной жизни возвратить, а ты говоришь — не возьму! Кто же его возьмет? Ведь он только жить начинает. Тебе поручается сделать из него настоящего человека, сознательного труженика. Разве это не возвышенно, не прекрасно? Ну, ладно, поговорили — пора и честь знать. Сегодня ты устала, понервничала. Надо хорошо отдохнуть, а то завтра дел много предстоит. Иди домой.

— Спасибо, Раиса Петровна, — тихо произнесла Нина. — Я сама не знала, что со мной делается. Спасибо вам.

— А ты не стесняйся, почаще ко мне заходи. Чем могу, тем помогу.

Дома Нина увидела на столе пачку писем, несказанно обрадовалась: наконец, Толя заговорил! Но подошла ближе, увидела, что это ее письма, писанные Анатолию и возвращенные за ненахождением адресата, и опустилась в изнеможении на стул. И все то, что мучило в эти дни, вдруг подступило к горлу горьким комком. Нина уронила голову на стол и заплакала.

Отряд полковника Терентьева появился возле Брянска недавно, когда на широких степных просторах возле Орла и Курска назревала знаменитая битва.

Немецкое командование уже не могло бросить на борьбу с партизанами значительные силы. И тогда предметом особых забот и тревог гитлеровцев в этом районе стали коммуникации. Железные и шоссейные дороги стали усиленно охраняться. Невзрачный деревянный мостишко опутали колючей проволокой в три ряда, возле него соорудили по нескольку долговременных земляных огневых точек. На сто метров от железнодорожного полотна, там, где оно тянулось лесами, были сделаны могучие завалы. Патрули расхаживали по дорогам круглые сутки. Ночью охрана усиливалась, дистанции между патрулями сокращались. Немцы любой ценой хотели обеспечить бесперебойную работу всех видов транспорта, снабжающего фронт техникой, боеприпасами и людьми. Особенно трудными для оккупантов были магистрали, идущие из Брянска на юг, запад и восток. Для партизан же этот участок был самым удобным. Во-первых, здесь проходили две важнейшие магистрали: на Киев и Гомель. По ним через каждые пятнадцать минут мчались эшелоны. В этом районе, в южной его части, проходил широкий двухколейный Ревенский большак, по которому в обе стороны беспрерывно двигались гитлеровские войска. Во-вторых, удобство этого района заключалось еще и в том, что севернее реки Ревны и южнее города Брянска раскинулись глухие таежные леса: для базирования небольшого партизанского отряда найти было трудно лучшее место.

Тогда и родилась у командования Южной оперативной группы орловских партизан мысль, послать в этот район небольшой отряд с диверсионными и разведывательными целями. Во главе отряда был поставлен заслуженный партизанский командир — полковник Терентьев. Этим назначением командование группировкой подчеркивало исключительную важность предстоящих операций.

Выбрав удобное место стоянки, хорошо замаскировав лагерь, полковник разослал мелкие разведывательные группы во все четыре стороны. Каждому командиру группы было строго наказано — ничем не выдавать своего присутствия в этих местах. Пусть фашисты до поры до времени считают, что здесь нет партизан. Они ослабят бдительность. Тогда можно будет спокойно собрать нужные сведения, принять взрывчатку, которую должны были сбросить на парашютах самолеты, и уже после этого на полный разворот начать рельсовую войну. Первые диверсии были удачно проведены в нескольких местах одновременно. С той пасмурной ночи в начале июля началась рельсовая война.

Немцы всполошились. Они предпринимали отчаянные попытки выследить и уничтожить отряд. Но отряд был неуловим.

К тому времени, о котором идет рассказ, агентурная разведка донесла, что ближайшей ночью из Брянска в сторону Гомеля проследует поезд с высшим офицерством. Впереди пойдет бронированная площадка. Охраняют его отъявленные головорезы из охраны фюрера. По всей дороге до Гомеля дан строжайший приказ усилить охрану полотна. Вводились спаренные патрули.

Соблазн подорвать поезд был велик. Уже по тому, как обставлялось продвижение поезда, безошибочно можно определить, что едут видные чины, видимо, возвращающиеся из инспекционной поездки по фронту.

Терентьев пожалел, что нет под рукой Тебенькова. Командир разведчиков в таких делах был незаменим, совершал их с выдумкой, блестяще, наверняка. Но Тебеньков находился на задании и мог вернуться только дня через два. Сержант Соколов еще лечился. А послать надо такого, который бы наверняка подорвал поезд.

Своими заботами Терентьев решил поделиться с комиссаром. Застал комиссара возле шалаша. Климов что-то писал, примостившись на чурбан. Терентьев сел рядом на другой чурбан, вытащил трубку, не торопясь, набил ее махоркой и внимательно посмотрел на своего товарища. У комиссара левую щеку пересек глубокий лиловый шрам, придавая лицу мужественное выражение. Климов был одет, как и большинство партизан, в гражданский пиджак, перетянутый офицерским ремнем с портупеей через плечо, и в защитного цвета галифе. Наконец Климов бросил планшет на лежанку и тоже потянулся за махоркой, свернул цигарку. Закурили. Помолчали.

— Нельзя пропустить офицерский, — проговорил Терентьев, словно продолжая давно начатый разговор. — Не иначе высокопоставленная птица лететь будет, подстрелить бы ее.

— Одного не понимаю, — развел руками Климов. — Вроде народ у нас подобрался боевой, положиться можно. А вот коснулось — и послать некого.

Терентьев искоса взглянул на комиссара, заметил в синеватых глазах лукавинку. «Хитрит, — подумал полковник. — Дипломат», — и вздохнул.

— Народ боевой — это верно. Но задание такое — не каждому по плечу. Нахрапом не возьмешь: себя погубишь и поезд упустишь. Тебенькова бы…

— Если бы он под рукой был. А ты пошли Мальцева. Он сделает в чистом виде, не хуже Тебенькова, — посоветовал Климов.

— Бабушка надвое сказала, а надо наверняка. Мальцев храбр, даже безумно храбр. Это меня смущает. Тут не только храбрость нужна. Нужен расчет. Хладнокровие.

— Ты попробуй.

— Помнишь, посылали его на Ревенский большак? Приказал не выдавать своего присутствия, наблюдать. Сорвался. Увидел немцев и сорвался. Ненависть ослепила. Устроил тарарам, и сам еле ноги унес. Здесь нельзя лезть напролом.

— А гвардейцы.

— О них и думаю. И опять беда. Соколов пока болен. А Сорокин какой-то медлительный, чересчур осторожный.