— Держаться до темноты! Держаться до последнего!

И партизаны держались.

…Соколов ушел из лагеря еще до рассвета. Надо было пройти километров двадцать и сегодня же вернуться обратно. Дорогу запомнил с первого раза. В условленном месте, недалеко от станции Брянск-2, он встретится со связным из Брянского подполья, получит от него разведывательные данные. Кроме Тебенькова и Соколова, о встречах со связным никто не знал. Терентьев хранил это в строжайшей тайне.

Соколов шел быстро. Утро занималось погожее. Вчерашний вечер глубоко запал в душу, и сержанту хотелось писать, слагать стихи. И стихи о песне.

— «Хорошо поешь, товарищ», — родилась первая строчка. — Нет, не подойдет. А если: «Хорошо поешь, дружище, про любовь мне спой». Пожалуй, так будет лучше.

Чтоб не забыть этих строк, сержант остановился и, привалившись к сосне, записал их в блокнот.

Незаметно добрался до условленного места. Это была давняя вырубка, успевшая порасти мелким сосняком. На середине вырубки высилась единственная кривая сосна. У этой сосны и должен ожидать Соколова связной. Он появился несколько позднее сержанта, это была курносая девчонка лет шестнадцати, с выцветшими на солнце русыми косичками. И в тот раз приходила она же.

— Здравствуй, Оля, — поздоровался он. — Как дела?

— Здравствуйте. Передайте товарищу Терентьеву, что арестовали дядю Гришу. Идут аресты железнодорожников. Завтра отправляют в Германию эшелон с оборудованием паровозостроительного. Убегают, значит. По Гомельской.

— Ясно. Еще.

— А еще Павел Иванович велел передать: в вашем отряде шпион.

— Кто?! — подался вперед Соколов.

— Шпион, — повторила Оля. — Шпион, который вредит.

— Это понятно. Кто? Не тяни же!

— Немцы захватили связного из отряда товарища Дукана. Он шел к вам, как было условлено. Связной все рассказал немцам, и они послали вместо него полицая, по кличке «Остап». Приметы: левая бровь рассечена, в очках.

— Видел я его! — воскликнул Соколов, — Вчера видел. Как узнали? Точно узнали? Может, ошибка?

— Наша Люська переводчицей у них, она все слышала. Один главный немец хвастался: говорит, капут пришел бандитскому отряду. Теперь не уйдет. Остап все обделает чисто. Они давно вас искали, да не могли найти. Этот Остап теперь раскрыл ваш лагерь.

— Что еще передавал Павел Иванович?

— Все, — девушка посмотрела на сержанта так, словно бы хотела что-то спросить у него, но он торопливо сунул ей руку на прощанье, круто повернулся и побежал: скорее, скорее в лагерь!

Соколов бежал, выбиваясь из сил, спотыкался, падал и снова бежал.

Успеть бы!

Но не успел. Вокруг лагеря кипел бой. Лес гудел от выстрелов, взрывов, криков.

В лагерь не пройти, но пройти надо. Единственный выход — через болото. И Соколов пополз туда, стараясь быть незамеченным. В той стороне стрельбы не слышно было. Сержант именно теперь подумал о том, как мудро поступил полковник Терентьев, выбрав место стоянки отряда именно здесь, а не в другом месте. При неожиданном нападении всегда оставалась одна неуязвимая сторона — болото. Какой глупец сунется в непроходимые топи? А Тебеньков да Мальцев, пожалуй, больше никто, знали такие потайные тропки, по которым отряд в любой момент можно вывести в безопасное место.

Соколов полз долго, соблюдая все меры предосторожности, и ему, быть может, и удалось бы пройти незамеченным, если бы он не решил, что можно уже подняться и бегом добраться до заветного места. Он просчитался. Как только вскочил на ноги, немцы открыли стрельбу, словно только и ждали его. Соколов пробежал еще несколько метров и, запнувшись о что-то, упал. А к нему бежали каратели. Они считали партизана убитым. Сержант подпустил их близко, метров на пятьдесят, и яростно нажал гашетку автомата. Кто-то из карателей пронзительно взвизгнул, трое упало, а остальные бросились врассыпную. «Влип я, кажется, основательно», — горько подумал Соколов и пополз к болоту. Полз, выбиваясь из сил. Совсем немного осталось, рукой подать. Устал до невозможности, ослаб. Казалось, сейчас опустит голову на землю и сладко заснет. Нет, надо ползти и ползти. Каратели наседали. Отбиваться, отбиваться до последнего вздоха.

Окружают! В сорок первом окружали, ну, в те времена что-то у них получалось: сильны были, ничего не скажешь. В сорок втором отчаянно стремились окружать — ничего не получилось. А в сорок третьем сами попадали в окружение, а кричали по привычке: мы, мол, русских окружаем, а не они нас. И Соколова окружают. Кажется, их тут набежало до роты. Сержант решил сделать последний бросок. Он повернулся к карателям, ударил по ним длинной очередью. Потом выхватил две гранаты и бросил их одну за другой. Сам вскочил на ноги и, собрав последние силы, кинулся к болоту. По нему стреляли. Но главная опасность миновала. Он углубился в густую поросль берез, под ногами зачавкала вода. Немцы не решились идти за ним. Когда он понял, что ушел от карателей, почувствовал нестерпимую боль в груди. Упал, пополз, переваливаясь с кочки на кочку. Одежда намокла, стала тяжелой. А боль в груди усилилась, во рту появился какой-то привкус. Плюнул на ладонь — кровь. Когда же его ранило?

Ползти больше нет сил, кружится голова. Соколов уцепился руками за шершавый ствол березы, старался подняться. С великим трудом это ему удалось. Он всем телом навалился на березу — она прогнулась. Соколов хотел крикнуть: «Товарищи!», — из груди лишь вырвался хрип. Теряя сознание, сержант, не отрывая рук от березы, медленно сполз вниз. Тогда его и заметили друзья-партизаны.

Ночью отряд Терентьева, понеся небольшие потери, выбрался из окружения через болото. Убитых и раненых унесли с собой. В числе раненых был и сержант Соколов. Водичка устал. В этот день ему пришлось работать, не разгибая спины: без помощника ему было трудно.

Терентьев был зол, партизаны старались не попадаться на глаза. Через несколько дней по настоятельной просьбе Терентьева Большая земля послала за ранеными самолет, хотя это было сопряжено с величайшими трудностями. Но Терентьев торопился: диверсии на дорогах не должны прекращаться. Надо было основаться на новом месте и продолжать рельсовую войну.

Общими усилиями сделали посадочную площадку, и в одну из ночей самолет благополучно на ней приземлился.

Борис пришел проститься с Соколовым. Голова у него повязана, на виске через бинт пробивалась кровь: его царапнуло, когда он вытаскивал Дорожкина; друга похоронили в братской могиле на лесной полянке.

Тебеньков присел возле носилок, на которых лежал Соколов, закурил, поморгал белесыми ресницами.

— Как ведь все получается, — вздохнул он. — Не стало Дорожкина, а мы с ним в этих лесах почти два года вместе. Сердце у него было, как у ребенка: доброе, ласковое… И тебя вот…

Соколов вспомнил вчерашний душевный разговор с Борисом, и глаза наполнились слезами. Тебеньков заметил это, отвернулся.

— Я тут батьке писульку приготовил, — наконец, проговорил Борис. — Посчастливится побывать дома — съезди к старику. Сам съезди, ладно?

Соколов взглядом показал на полевую сумку, и Тебеньков запрятал туда письмо.

Так кончилась партизанская жизнь сержанта Анатолия Соколова.

Лейтенант Тараканов жил тихой, незаметной жизнью. Устроился агентом по снабжению на механическом заводе, частенько бывал в командировках. Жил в общежитии. В комнате их было трое: два молоденьких токаря и он. Ребята были веселые, общительные, и им не нравился молчаливый и замкнутый сосед. Тараканов даже не знал имен своих товарищей по комнате и не особенно стремился узнать. Однажды нечаянно подслушал такой разговор:

— Меланхольный какой-то у нас с тобой сосед, — сказал один из жильцов. — Словно стукнули его из-за угла по башке, а он опомниться до сих пор не может.

— Ты, Петро, брось о нем так говорить. Человек на фронте был, больной, видишь, какой худющий. У него, говорят, в животе рана. У партизан воевал, всякого навидался.