— Служу Советскому Союзу!

— Выздоравливай. Дел у нас много. Время горячее, страдное, — круто повернулся и крупно зашагал к своей палатке.

Соколов залез в шалаш, лег на спину и думал, улыбаясь своим мыслям. Два месяца провел с Терентьевым бок о бок и не знал, что он такой душевный человек. Значит, полковник приглядывался к ним, к гвардейцам. Высокое звание — гвардейцы, но для партизан его надо было подтвердить. Эх, скорее бы поправиться. А Борис каков, а?

Тебеньков появился на другой день, устало опустился рядом с сержантом.

— Чему улыбаешься? — спросил Борис, укладывая возле ног автомат. — На поправку потянуло?

— На поправку, — кивнул головой сержант, не гася улыбку. — Только Водичка сердится: много, говорит, хожу.

— А ты плюнь на этого Водичку. Коновал. Его ж, по-моему, до войны к больным не подпускали. А здесь он главный лекарь.

— Напрасно ты о нем так.

— Разве только руку набил. Это может быть, — сдался Борис. — Я ведь с ним дела не имел. И не дай бог иметь. Как поживает наша спасенная?

— Маша? Поправляется. Водичка перед ней на цыпочках ходит. В санчасти метит оставить.

— Да-а, — задумчиво произнес Тебеньков. — Крепко надругались над нею палачи. Вот ведь гады — ребенка убили, а с ней что сделали? Красивая она. Чем-то напоминает мне Аленку. Да что душу травить…

Смеркалось. Слышались приглушенные голоса, словно гудел пчелиный рой: многие сегодня вернулись в лагерь. Кое-где между деревьев мелькали светлячки самокруток.

— До самого Брянска ходили, — задумчиво продолжал Тебеньков. — Войска на восток прут — в глазах рябит. Куда ни ткнешься — везде немец.

— Ночью иногда проснешься, — сказал Соколов. — Прислушаешься. Словно бы по земле гул передается, глухой такой: бу-у-у, бу-у-у.

— Дерутся на фронте здорово, — вздохнул Тебеньков. — Полковник мне говорил, техники на Курской дуге — видимо-невидимо. И знаешь, Толя, оказывается, и наши земляки там.

— Какие?

— Уральский добровольческий танковый корпус. Тоже Терентьев говорил.

— Здорово! Целый корпус! Сколько сразу земляков.

Помолчали. Потом Соколов сказал:

— Полковник вчера меня навестил.

— Навестил? — обрадовался Тебеньков. — Тогда порядок! Считай, что теперь ты настоящий партизан. Полковник, он, брат, знает, что делает. За здорово живешь не подойдет, а раз подошел, стало быть, признал. Рад за тебя, земляк.

— Но кое-что касалось и тебя, — лукаво поглядел Соколов на Бориса. — Ты почему мне не рассказал, за что орден получил?

— Вон ты о чем! Ладно, дело прошлое. Что вспоминать?

— Полковник приказал тебе — рассказать!

— Ну, раз приказал, — улыбнулся Борис. — Тогда слушай. Я ведь перед войной кадровую отслужил. А война началась, меня сразу в полк — и на Запад. На Десне нас, что называется, раскокали. Был полк и нету полка. Меня тогда в бок зацепило, уковылял в леса. Один остался. Идти не могу. Думаю, заберусь в глушь, вырою себе под землей нору и буду жить. А там, может, и наши вернутся. Тогда-то я и наткнулся на капитана Терентьева. С ним было человек тридцать, не больше. Взяли они меня к себе, но прежде Терентьев допрос учинил:

— Стрелять умеешь?

— Я ж кадровик, товарищ капитан!

— Хорошо. Холода и голода не боишься?

— Да я ж тракторист, товарищ капитан!

— Хорошо. В лесу ориентироваться умеешь?

— Я ж уралец, товарищ капитан.

Засмеялся Терентьев и говорит:

— Истинно партизанская душа!

Однажды мы подорвали мост через речку, железнодорожный мост, небольшой, а важный. Представляешь, немцы его за сутки восстановили, все бросили, а восстановили. Терентьев приказывает: «Подорвать!» Сунулись — не тут-то было! Проволоку в четыре ряда нагородили, консервные банки на нее навешали, охрану усилили. Ни черта не получается. А Терентьев свое: «Подорвать!» Как тут подорвешь? Сходил я к мосту, присмотрелся, а потом говорю Терентьеву: «Подорву. Дайте двух человек и взрывчатки». Дали. Ушел. Потом мне рассказывали, в ту ночь в лагере никто не спал. Терентьев, поверишь, всю ночь ходил по полянке: руки назад, ходит и ходит взад и вперед. Остановится, прислушается и опять ходит. Ночь на исходе, а взрыва нет. Значит, опять не вышло. И вдруг: бу-мм! Терентьев аж крикнул от радости:

— Ах ты, сукин сын! Ведь подорвал!

Появился я уже утром, измученный. Стал докладывать. А Терентьев схватил меня и давай целовать…

— Ты мне про Терентьева не рассказывай. Ты лучше о себе. Как тебе удалось?

— Очень просто. Взял лодку, нагрузил ее взрывчаткой, поставил взрыватель полевых фугасов, а в него вставил длинный прут. Чтобы он не качался, как антенну, ниточками к лодке чуть-чуть закрепил. Подвел лодку поближе к мосту, замаскировал и пустил по течению. Мост-то сделали деревянный. Ну, лодка подплыла, зацепилась прутом за брус — и будьте здоровы! Потом еще раз взорвал, а третий раз не удалось. Поняли, наверное, нашу хитрость: и по воде протянули проволоку. Вот за это я и получил орден.

Тебеньков говорил неторопливо, а сам уже орудовал ножиком.

Вдруг Борис перестал стругать, вытянул шею, прислушался. Напряг слух и Соколов.

— Слышишь? — шепотом спросил Борис.

— Зенитки, — определил сержант.

— Сейчас гостинцы будут.

И словно в подтверждение слов Тебенькова, издалека донеслись стрельба зениток и взрывы, заглушенные расстоянием.

— Крепко дают! — улыбнулся Борис и не успел Соколов слово сказать, как Борис, положив нож и деревяшку на землю, побежал к сосне, что одиноко высилась на вырубке, немножечко левее основного лагеря. Партизаны часто лазили на эту сосну и по необходимости, чтобы понаблюдать за окрестностями, и без необходимости, чтобы полюбоваться лесными далями. Тебеньков взобрался на сосну без труда: на стволе были набиты скобы. Взобрался к самой вершине и почувствовал, как, покачиваясь, стонет ствол.

Наверху было светлее, хотя июльские дремотные сумерки лежали уже на шероховатой поверхности хвойного моря. Местами лес расступался: там были вырубки или поляны. Небо было исключительно чистым, бездонным.

Севернее картина была иной. Почти на слиянии лесного моря и небосклона полыхало зарево пожара — там находилась узловая железнодорожная станция Брянск. Багровое зарево трепетало. То оно неудержимо прыгало вверх, и дрожащие отблески его рвались в звездную синеву, то оно сужалось, не в силах побороть дремотную сумрачную синь ночи. А высоко над заревом вспыхивали и моментально гасли яркие светлячки, и Тебеньков понял, что это разрывы зенитных снарядов. А вон с разных концов почти к одной точке потянулись светлые пунктиры. Они забирались высоко и один за другим гасли. Это трассирующие пули крупнокалиберного пулемета. В какой-то миг зарево особенно заметно вздрогнуло, в следующий момент оно прыгнуло вверх, и отблеск его качнулся над лесным массивом и приблизился настолько, что Тебенькову показалось, будто сейчас светло будет и здесь, у сосны, на которой он пристроился. А несколько позднее партизан услышал глухой, протяжный взрыв: видно, бомба попала в боеприпасы.

— Орлы! — засмеялся Борис. — Ай, какие молодцы! — радовался он работе советских летчиков.

Когда возбужденный виденным Тебеньков спустился в темноту леса, Соколов спросил у него:

— Ну, что?

Борис рассказал; и оба еще долго не спали, толкуя о последних событиях на фронте, о недавно начавшейся битве за Орел и Курск.

В один из летних дней 1943 года в квартиру директора детского дома Раисы Петровны Новиковой постучал незнакомый лейтенант. Хозяйка была на работе. Соседка сказала, что Раиса Петровна возвращается домой поздно и поинтересовалась, по какому делу зашел товарищ лейтенант. Тот нахмурился, не ответил и пообещал заглянуть сюда вечером.

Раиса Петровна, предупрежденная соседкой, ждала незнакомого гостя весь вечер. Однако он не появился. Она плохо спала ночь, строя различные догадки о том, кто бы это мог быть. В конце концов решила, что лейтенант, вероятно, хорошо знал Аленку и привез от нее запоздалую весточку. И в глубине души затеплилась робкая надежда. В извещении, полученном Раисой Петровной в конце сорок первого года, говорилось, что ее дочь, военфельдшер Елена Новикова, пропала без вести. А сколько было случаев, когда пропавшие без вести неожиданно оказывались живыми и здоровыми? Но если Аленка жива, почему же сама не подала весточку? А может, эту весточку и привез лейтенант?