— Гранатами! — крикнул Соколов. Ухнули два взрыва, на миг застлали врагов земляной завесой.

Но вот преследователи опомнились, и на двух смельчаков обрушился огонь десятков автоматов. Пули зацвикали над головами, сбивая листья и колючки, поднимали земляные вихорки.

Наступило самое трудное. Видел сержант, что каратели обтекают бугор с флангов. Хотят взять в обхват, окружить.

И вдруг автомат Иманкулова умолк.

— Иман! — крикнул сержант. — Ты чего молчишь, Иман?!

Но Иман не откликался. Соколов подполз к нему. Солдат лежал неподвижно, уткнув лицо в землю. Сержант приподнял его голову. Один глаз вытек. Второй, остекленевший, безразлично уставился на Соколова. Сержант тяжело вздохнул, скрипнул зубами. «Рано ты оставил товарища, Иман, в самом начале боя. Но ничего не сделаешь: не твоя на то воля».

Каратели, не встречая отпора, поднялись во весь рост. Лезли и справа, и слева, и прямо на сержанта, орали что есть мочи, требовали, чтобы партизан сдавался.

Соколов одну за другой бросил две гранаты, потом вскочил на ноги и бил из автомата до тех пор, пока не опустел диск.

Преследователи опять залегли. Соколова что-то больно ударило в плечо. Он, ойкнув, присел, а потом опустился на землю. Теплая струйка крови потекла от плеча вниз.

Кольцо сжималось.

Соколов кое-как заменил диск, придвинул к себе иманкуловский автомат и, напрягая последние силы, веером выбросил несколько гранат.

Снова нажимал спусковой крючок автомата. Но вот в диске кончились патроны. Сержант бросил свой автомат на землю, схватил иманкуловский.

— Врете! — закричал Соколов. — Врете! Не дамся! Не на того напали!

Сержант слабел, а кольцо сужалось и сужалось.

…Борис Тебеньков третьи сутки пробирался со своим взводом к отряду. Возвращался из Смелижа, из штаба Южной оперативной группы орловских партизан, куда его посылал полковник Терентьев. Тебеньков передал в штаб донесение, получил новую рацию, питание к ней и возвращался в отряд — «домой», как говорили партизаны.

Многокилометровый, нелегкий поход завершался сравнительно благополучно, если не считать мелких стычек с полицаями.

Двигались по ночам. С наступлением дня скрывались в глухих лесных уголках или в оврагах, густо заросших орешником.

Тебеньков спешил. Он знал: полковник Терентьев ждет рацию. Без нее он оторван от всего мира.

От речки удалились километров за пять, вышли на тропинку, известную только им одним. Затем возле хутора пересекли конную, давно неезженную дорогу. Собственно, хутор сожгли в сорок первом году. Теперь здесь одиноко возвышался мощный тополь, а место густо поросло бурьяном.

Тебеньков, невысокий, плотный, с удивительно сивыми, будто седыми волосами, шел впереди, положив руки на автомат, висевший на груди. Взвод вытянулся за ним цепочкой. Когда пересекли дорогу, направляясь к хутору, Иван Дорожкин, шедший за командиром, крикнул:

— Стойте, товарищ командир!

Тебеньков оглянулся, замедляя шаг.

— Смотрите! — сказал Дорожкин, показывая в сторону, где у самой дороги росла молодая сосна.

Тебеньков сначала ничего не разобрал, но сощурив глаза, вдруг бросился туда. За ним, нарушив походную цепочку, потянулись и остальные.

К сосне веревками накрепко была привязана женщина. Голова ее поникла на грудь. Растрепанные черные волосы свисали вниз, закрывая лицо. Одета она была в лохмотья, местами сквозь них виднелось грязное тело в синяках и кровоподтеках. По босым ногам ползали муравьи.

Тебеньков выхватил финку и коротко приказал:

— Дорожкин! Семенов! Поддержите! — два партизана подбежали к сосне. Дорожкин взял женщину за ноги, Семенов подхватил ее под мышки.

Тебеньков обрезал веревки. Партизаны постелили на траву плащ-палатку и бережно положили на нее женщину. Дорожкин опустился на колени, откинул с лица женщины волосы и приник ухом к ее груди. Прислушивался долго.

— Жива, братцы. Бьется — тик-так, тик-так. Еле-еле.

«Красивая, — отметил про себя Тебеньков, отстегивая фляжку с водой. — На Аленку немного походит: и брови вразлет, и подбородок, как точеный, с ямочками. Только волосы черные. У Аленки были светлее, с рыжинкой».

Опустившись на одно колено, Тебеньков полил из фляжки на ладонь воды и побрызгал женщине в лицо. У той слегка дрогнули губы и ресницы. Борис брызнул еще раз. Женщина открыла глаза, темные, строгие, испугалась, попыталась встать. Дорожкин успокоил ее. Тогда она попросила пить. Тебеньков напоил ее из фляжки и встал.

Единственная лошадь везла рацию и питание к ней. Борис распорядился приготовить носилки из плащ-палатки, и женщину понесли на этих носилках, заботливо укрыв шинелью.

Двигались медленно, подавленные увиденным. Кое-кто вполголоса переговаривался. Думали о своих близких, а Тебеньков — об Аленке. На сердце было тоскливо. Он не знал — жива она или, может, быть, гестаповцы давно с нею расправились.

И тут партизаны услышали стрельбу, гранатные взрывы. Остановились, прислушались с тревогой.

— Новое дело! — сплюнул Дорожкин. — Разрешите узнать, товарищ командир?

Тебеньков отозвался не сразу. Не лучше ли пройти незамеченными? У них все-таки рация, рисковать нельзя.

Но узнать, что там за стрельба, — надо. В Тебенькове заговорил разведчик.

— Давай! — махнул он Дорожкину. — Иди с ним, Семенов. Да живо! — Остальным скомандовал: — Привал!

Дорожкин и Семенов ушли. Партизаны расположились на траве. Разговаривали мало.

Тихо стонала женщина. Позвякивала уздечками лошадь.

Вскоре прибежал Дорожкин.

— Каратели, — сообщил он, еле переводя дыхание. — Побольше роты! На бугре кто-то из наших. Трое-пятеро, не больше.

— Где Семенов?

— Остался наблюдать.

— Товарищ командир, — жалобно попросил Дорожкин. — Поможем? Выручим? Они тот бугорок чуть ни со всех сторон окружили. А наших мало. Выручим?

Тебеньков задумчиво оглядел своих товарищей: решительные, сосредоточенные лица, брови насуплены.

— Надо помочь!

С рацией и больной женщиной оставили трех партизан. Командир приказал им в случае чего самостоятельно добираться в лагерь.

И взвод Тебенькова стремительно ударил карателям во фланг, смял его и, преследуя, выгнал эсэсовцев за болото.

Когда Соколов увидел Тебенькова, бегущего к нему, то не выдержал и заплакал.

— Ты?! — удивленно и в то же время радостно воскликнул Тебеньков. — Здорово, браток! — и стиснул в объятиях сержанта. Соколов охнул, и лишь теперь Тебеньков заметил, что сержант ранен, что неподалеку лежит еще кто-то и не радуется избавлению и не плачет, как Анатолий Соколов, земляк и товарищ. Тебеньков скорбно склонил голову, медленно снял кубанку с красной поперечной лентой на околыше.

— Прощай, брат Иманкулов, — тихо промолвил Тебеньков.

Бой кончился. Партизаны, оживленно разговаривая, группами возвращались к бугру. Дорожкин окинул внимательным взглядом поле боя, качнул головой:

— Сколько их тут полегло!

Потом он тепло посмотрел в сторону Соколова, которому Тебеньков бинтовал плечо, и сказал с оттенком гордости:

— Гвардеец!

Через час взвод продолжал свой путь, бережно неся останки храброго солдата Иманкулова, гвардейца, парашютиста-десантника. А Соколов думал об Имане. Почему-то вспомнился один случай.

…Терентьев послал взвод Тебенькова и отделение Соколова на ответственное задание, на Гомельскую железную дорогу. Это было в первые дни пребывания гвардейцев в отряде. Спокойный, приветливый Тебеньков понравился гвардейцам. И сержант подумал тогда, что, видимо, белобрысый командир взвода местный, брянский, раз так свободно ориентируется в здешних лесах.

На привале Иманкулов сказал:

— Ай, сержант, хорошие тут места. Шибко хорошие!

Тебеньков растянулся под елью, положил под голову руки и сказал:

— Ты, надо полагать, степняк. Из Казахстана?

Иманкулов кивнул головой.

— Вот и не видал ты еще красивых мест. Здесь красиво — это верно. Только на Урале куда лучше. У нас в районе, правда, поля да березовые колки, а вот за сорок километров от нас — горы, леса, озера. Какие там озера — светлые, светлые, как слеза!