Хотя Раиса Петровна ждала гостя, но вздрогнула, услыхав утром гулкий стук. Она с волнением откинула дверной крючок, отступила в глубь комнаты, словно опасаясь чего-то.

На пороге стоял средних лет лейтенант в фуражке с малиновым околышем. Бросились в глаза его впалые, землистого цвета щеки, заостренный нос. Смотрел устало и будто виновато.

— Лейтенант Тараканов! — представился он, быстро вскинув руку к козырьку и так же быстро опустив ее.

— Проходите, пожалуйста, — сдерживая волнение, пригласила Раиса Петровна и подала лейтенанту стул.

Гость снял фуражку, окинул взглядом уютную комнату с тюлевыми занавесками на окнах, смутился и сел, сказав глухо:

— Давно, знаете, не приходилось бывать в такой обстановке… То в землянке, то под открытым небом. А в госпитале, сами понимаете…

— Да вы не стесняйтесь! — успокоила Раиса Петровна. — Кладите сюда свой вещевой мешок. Я разогрею чаек. Я ведь ждала вас еще вчера.

— Мне сказали, что вы придете поздно. Я и не решился тревожить вас.

— Что же это вы? И ночью пришли бы, что за беда? Вернулась я вчера рано.

Она собрала на стол посуду и ждала, когда Тараканов приступит к главному. А лейтенант мялся, не зная, видимо, с чего начать, и Раиса Петровна окончательно поняла, что ничего утешительного о дочери он не скажет. Сразу обессилела и опустилась на стул.

— Что же вы молчите? — тихо спросила она, с мольбой глядя на лейтенанта. А слезы постепенно заволакивали глаза.

Тараканов молча открыл сумку, извлек оттуда сверток, перетянутый грязной голубой лентой, и подал Новиковой. Раиса Петровна вздрогнула: то была Аленкина лента. Ею она перед отъездом на фронт перевязала письма и фотографии подруг и положила на дно чемодана. Дочь тогда заезжала к матери всего на один день прямо из института проститься. Остро запал в память Раисе Петровне один момент: повзрослевшая, молчаливо-сосредоточенная дочь легким, небрежным движением руки откинула со лба прядку волос и нагнулась над чемоданом. На спине некрасиво топорщилась солдатская гимнастерка, стянутая в талии широким ремнем. А ей так шло голубое шелковое платье! Раиса Петровна заплакала. Аленка обняла ее и ласково улыбнулась.

— Не надо плакать, мама, — сказала она. — И так тяжело…

И вот Раиса Петровна принимает Аленкин сверток, перетянутый голубой лентой, из чужих рук.

— Извините меня, — проговорил Тараканов. — Я считал своим долгом… Это документы и личные письма военфельдшера Новиковой.

Раиса Петровна держала сверток в руках, а слезы медленно катились по щекам, тяжело падали на серую бумагу свертка и словно бы прожигали его насквозь. Тараканов чувствовал себя очень неловко. Он печально опустил голову и худыми длинными пальцами принялся перебирать поблеклый околыш фуражки.

— Вы бы рассказали, как это случилось… — тихо попросила Раиса Петровна. Тараканов вздохнул и, не поднимая головы, начал рассказывать глухо и отрывисто:

— В сентябре сорок первого мы попали в окружение возле Десны. Целый полк. И санбат тоже. Пошли на прорыв. Кто прорвался, кто — нет. Не прорвался и санбат. Ей можно было уйти, но она осталась с ранеными. Был бой. Военфельдшера сначала ранили в левое плечо, потом в грудь. От второго ранения она и умерла. Я взял эти документы и дал себе слово, как только представится возможность, переслать вам.

— А как же вы?

— Я попал к партизанам, ходил на задания. В одном из боев меня тяжело ранило в живот. Когда представилась возможность — меня отправили на Большую землю. Лежал в госпитале, а сейчас вот сюда…

— К родным?

Тараканов печально покачал головой:

— Нет. Они у меня там, — он махнул рукой на запад. — В оккупации.

— Куда же вы теперь?

— Не знаю. Попробую остаться здесь.

— Так вы останавливайтесь у меня. Места хватит.

— Нет! Что вы! — возразил лейтенант. Они позавтракали. Раиса Петровна извинилась, что не может больше задерживаться — пора на работу. Она пригласила Тараканова зайти вечером. Он поблагодарил, но в скором времени зайти не обещал.

На работе Раиса Петровна почувствовала себя скверно. Два года привыкала она к печальной мысли, что никогда больше не увидит Аленку. Глубоко в сердце запрятала тоску, не давала ей воли, крепилась как могла.

Но появился лейтенант, и, кажется, сдали нервы. Тоска цепко сжала сердце. Ноет и ноет оно, день и ночь ноет. И утешить некому. Нет Аленки. Не принесет больше почтальон ласковых писем от нее.

Чаще и назойливее стали тревожить Раису Петровну воспоминания. Или вдруг подкатится сухой комок к горлу, помутится в глазах, и кажется Раисе Петровне, будто откуда-то издалека зовет ее Аленка: «Мама, мамочка», а то слышит ее веселый смех… Такое случилось однажды на работе. Раиса Петровна прижала ладонь ко лбу, закрыла глаза, беспомощно откинулась на спинку стула. Воспитательницы, которые были в это время в кабинете, испуганно засуетились. Глоток холодной воды вернул Раисе Петровне самообладание. Она тяжело вздохнула и приступила к прерванному делу. Ее уговаривали уйти домой, хотели звонить в больницу. В конце концов это рассердило Раису Петровну. Нахмурившись, она властно сказала:

— Прошу к делу. Никаких посторонних разговоров.

Особенно тяжко было дома, наедине с собой. Пугала тишина, тяжело было видеть вещи Аленки. Раиса Петровна постаралась некоторые из них убрать с глаз, но разве все уберешь, разве из сердца выкинешь? Разве уберешь этот столик с зеркалом, за которым Аленка, когда еще училась в школе, любила заплетать косы? А эти книги на этажерке? А эту чашку с синей каемкой, которую дочь подарила ей на день рождения?

И теперь сверток, перетянутый голубой лентой. Она, не раскрывая, спрятала его в комод. Боялась его и в то же время постоянно тянулась к нему. Думала: «Открою и не совладаю с собой, разорвется сердце от горя. Надо успокоиться, подготовить себя…» На работе иной раз твердо решала: «Сегодня обязательно раскрою сверток, посмотрю, что там…» Спешила домой, долго не попадала ключом в замочную скважину. Но только открывала дверь, только обдавало ее до боли знакомым запахом, только обступали привычные вещи и ослабевала решимость. Нет, не сегодня… Погожу еще…

Раиса Петровна поняла наконец, что так дальше продолжаться не может. Надо взять себя в руки, иначе окончательно изведется.

Неожиданно позвонил секретарь горкома партии Петр Наумович Баталов. Они были ровесниками и давнишними приятелями. Баталов начал без обиняков:

— Сердит я на тебя, Петровна. Зело сердит.

— Не знаю, чем так прогневила тебя.

— Знаешь, как не знаешь! А уж тем, что совсем меня забыла.

— А-а, — устало произнесла Раиса Петровна.

— Что случилось?

Раиса Петровна рассказала про визит Тараканова.

— Почему ко мне не пришла? Ну, на худой конец, позвонила бы. Ах, Петровна, Петровна. И доберусь я до тебя.

И странно, отчитал он ее, как девчонку, как бывало в молодости, а у нее будто полегче стало на душе.

Вечером, придя с работы, достала сверток. Опять одолели слезы, перехватило дыхание. Она поцеловала сверток и заплакала, вздрагивая худенькими плечами. А когда успокоилась, раскрыла сверток. Сверху лежали три письма. Раиса Петровна их жадно прочла. Письма были адресованы какому-то Борису и почему-то не отправлены. В них было столько девичьего тепла, радости, счастья, что Раиса Петровна сердцем поняла, кем был для Аленки Борис. И даже чувство ревности шевельнулось в груди. Раиса Петровна грустно улыбнулась.

Под письмами лежали Аленкины фотографии, те самые, которые взяла с собой, уезжая на фронт. А вот записная книжка, почти не исписанная. Запись сделана только на половине первого листа:

Раиса Петровна разложила содержимое свертка на столе и глубоко задумалась. Хотела представить Аленку солдатом и не могла. Память услужливо воскресила дочь такой, какой Раиса Петровна видела ее на городском выпускном вечере. Зал был полон света, гремела музыка. Молодежь танцевала. Раиса Петровна с Петром Наумычем, у которого старший сын тоже окончил десятилетку, стояли в стороне и наблюдали. Танцуя, Аленка раскраснелась, в черных глазах светилась радость. Стройная, подвижная, она танцевала легко, свободно, словно кружилась по воздуху, не касаясь пола. Была она в голубом шелковом платье, сшитом по случаю праздника. Вел ее чернобровый паренек, такой же ладный и радостный, как и Аленка. Приблизившись, Аленка весело крикнула: