И Маша пела, забыв все на свете. Но вот она посмотрела вправо от себя — и бешено заколотилось сердце. Она увидела очки и презрительно сжатые тонкие губы Остапа. Сейчас он в упор смотрел на нее. Она схватилась за грудь, оборвав песню. Остап боком протиснулся к ней, больно сжал ее руку повыше локтя и прошептал на ухо:

— Ты меня не знаешь. Не вздумай кричать! Первую пулю — тебе!

Никто не обратил на них внимания. Остап отошел от нее. Женщина испугалась. Она знала, что предатель не остановится ни перед чем. Ей казалось, что его автомат темным, страшным зрачком смотрит на нее. Что же делать? Она вспомнила, что Водичка остался в санчасти, и решила рассказать обо всем ему. Маша круто повернулась и пошла к санчасти. Остап проводил ее настороженным взглядом. Он как будто успокоился: пошла одна. Все партизаны были здесь. Маша разыскала фельдшера. Глаза ее лихорадочно блестели, вся она как-то сжалась, будто от озноба. Водичка обеспокоился:

— Заболела?

— Ярослав Петрович, — волнуясь, произнесла Маша, — здорова я, не заболела…

— Ты, батенька, совсем меня пугаешь.

— Чужой в отряде, Ярослав Петрович. Чужой.

— Чужой? — насупился Водичка. — М-да. Кто же это чужой?

— В очках такой, среднего роста. Губы у него еще такие… знаете…

— Постой, постой. В очках, говоришь? — и Водичка улыбнулся. — Что ж ты, батенька, так испугалась? Это связной пришел из соседнего отряда.

— Связной? Остап пришел, Ярослав Петрович.

— Может, он и Остап, а может, Степан. Не знаю, батенька, не спрашивал. Отдыхай. Это у тебя от переутомления.

Маша снова забралась в шалаш, легла, а уснуть не могла. Тревожно было на душе. Если Остап связной из другого отряда, зачем он тогда подходил к ней и предупреждал, что она его не должна знать?

Маша решительно поднялась и направилась к палатке Терентьева. Враг это, а не связной.

Ночь окутала спящий лагерь. Маша выбралась на поляну. Здесь немного посветлее. Пересечь поляну, а там недалеко и штабная палатка. Вдруг кто-то сзади навалился на нее, зажал ладонью рот и повалил на землю. Потом почувствовала острую, пронизывающую боль в боку и потеряла сознание.

Зорину обнаружили утром. Водичка приложил все свое умение, чтобы ее спасти. На короткий миг Маша пришла в себя, взглянула на Водичку и опять погрузилась в небытие. А Водичку прошиб холодный пот. Он вспомнил вчерашний разговор с Зориной. Какого-то Остапа узнала она в связном… Постой, постой…

Полковник поднял весь лагерь на ноги, приказал живого или мертвого разыскать мерзавца. Заложив руки за спину, полковник, гневный, неприступный, расхаживал взад и вперед возле своей палатки. Даже Климов не решался подойти к нему в этот момент. И вдруг перед Терентьевым выросла тщедушная фигура Водички.

— Чего? — остановившись, грубо спросил полковник фельдшера. — Просмотрел помощницу!

Водичка, еле переводя дыхание, рассказал о вчерашнем разговоре с Машей.

— Какого дьявола не доложил вчера! — закричал Терентьев. — Я вас спрашиваю, почему не доложили?!

— Видите ли, я считал…

— Меня не интересует, что вы считали! Вы обязаны были доложить!

— Да не кричите вы, товарищ полковник!

Терентьев взял себя в руки и тихо, но жестко произнес:

— Вы головой отвечаете за жизнь Зориной! Слышите, головой. Идите!

Но, как и следовало ожидать, «связного» нигде не нашли. Скрылся. Климов сказал:

— Уходить надо, Михаил Денисович!

— Уходить? — встрепенулся Терентьев. — Уходить нельзя. Сегодня-завтра должны прийти остальные группы. И худо, если немцы нас прижмут на марше. Уйдем ночью. Подожди. Посмотрим, что принесет Соколов. Усилим заставы. А ты проводи собрание.

Председательствовал на собрании Климов. Принимали в партию Бориса Тебенькова. Рассказывая биографию, он сильно волновался, путался, беспомощно оглядывал товарищей, словно спрашивая их: «Да вы что, не знаете меня, что ли? Ведь мы вместе столько лиха вынесли, два года вместе с вами хожу в партизанах. Чем занимался раньше? А чем может заниматься колхозный тракторист? Хлеб сеял да убирал. Мне про себя даже неловко как-то и говорить».

— Ты, Тебеньков, не волнуйся, — сказал Климов, — волноваться нечего. Здесь все свои.

— А как же не волноваться? Я же в партию коммунистов вступаю. Долго я думал и все не решался: достоин ли. В партию ведь такие люди, ну, как, например, вы, товарищ комиссар, или как полковник. Только я так решил — нельзя мне быть без партии. Для меня партия — это жизнь, все одно. Надо помереть за партию — помру.

— Сразу и умирать собрался, — перебил Терентьев. — У нас дел впереди много, особенно после войны. На «Сталинце» работал?

— На СХТЗ-НАТИ, товарищ полковник.

— Хорошая машина.

— Добрая, — согласился Борис и вздохнул, и каждому понятен был этот вздох. Наверно, каждый в эту минуту подумал о том же, о чем Тебеньков, о своей гражданской профессии.

Тебенькова приняли единогласно. Он с облегчением стер с лица пот и улыбнулся.

Затем выступал Терентьев. Он говорил о положении на фронтах, о задачах отряда.

— …Необходимо усилить бдительность, товарищи, — в заключение сказал полковник. — Некоторые наши удачи сделали нас слепыми, доверчивыми. И вот вам сегодняшний факт.

Словно подтверждая слова Терентьева, тишину разорвали выстрелы, зататакал пулемет, застрочили, словно швейные машинки, автоматы. Где-то недалеко от лагеря разорвалась мина с таким треском, будто в лесу повалили дюжину сухих деревьев.

— Спокойно! — сурово сказал Терентьев. — По местам!

Бой начали партизанские заставы. Немцы обошли отряд с трех сторон. Четвертая сторона, восточная, прикрывалась болотом.

С первых же дней, как отряд обосновался на этом месте, полковник Терентьев позаботился об обороне на случай нападения карателей; такая возможность не исключалась никогда. Лагерь опоясали умело замаскированные стрелковые ячейки, в наиболее уязвимых местах установили полевые фугасы. Каждая рота заранее знала свой участок обороны.

Бой на заставах разгорался. Некоторые стали отходить. С южной стороны каратели смяли заставу, думая с ходу ворваться в центр лагеря. Терентьев направил туда комиссара Климова с ротой. С этой ротой пошли и гвардейцы. Движение немцев удалось приостановить. Партизаны встретили их плотным огнем. Понеся потери, каратели отступили, залегли.

А между тем противник пришел в сопротивление с основными силами отряда на протяжении всего полукольца обороны. Обстрел из минометов усилился. Мины рвались на полянах, в гуще леса, разносили на клочья шалаши. Одна из мин угодила в шалаш Тебенькова, разворотила его. И все поделки умелых Борисовых рук расшвыряло в стороны; а одну корзиночку подбросило вверх, она зацепилась за сук сосны и осталась на нем, покачиваясь.

Особенно напряженное положение создалось на южном участке. Каратели кинули сюда подкрепление и снова поднялись в атаку. В лесных условиях такие атаки отбить нелегко. Климов поднял роту и повел ее в контратаку. Схватка достигла наивысшего ожесточения. Сорокин упер приклад автомата в живот и, не целясь, поливал немцев длинными очередями. Но вот он схватился рукой за правый бок, нагнулся, какую-то долю секунды постоял так, будто раздумывая о чем-то, и рухнул на землю. Невысокий Мальцев где-то раздобыл винтовку и действовал ею, как дубинкой. Автомат болтался на груди: диск менять не было времени. Климов вырвался вперед, его начали окружать, хотели взять живым, но на помощь подоспел Дорожкин. Остановившись недалеко от комиссара, Дорожкин привалился к сосне и стрелял из автомата почти без перерыва. Несколько немецких солдат попытались зайти Дорожкину во фланг. Это заметил Тебеньков и перенес огонь своего автомата на них, но не успел. Один из карателей срезал Дорожкина длинной очередью, и тот сразу обмяк, сполз по шершавому стволу сосны на землю. Тебеньков бросил гранату, в два прыжка оказался возле Дорожкина и вынес отяжелевшее тело бойца в тыл, а сам кинулся снова в пекло.

А бой разгорался на всем полукольце обороны. Терентьев передал приказ: