— А что я не видел фронтовиков? — возразил тот, которого звали Петром. — У меня знакомый один без ноги вернулся, думаешь, он нюни распустил? Ничего подобного! Веселый парень. Я, говорит, на фронте нахлебался всякого, а чего же мне грустить теперь.

— Люди разные бывают.

— Вот я и говорю: меланхольный у нас сосед. Где-то пришибло его крепко.

Тараканову стало жалко, себя. Жалел себя частенько. Временами живот болел нестерпимо, а все от пищи. Какая диета в командировке? И не только в командировке. И здесь в столовой такой мутью накормят, что после этого дня два мучает нестерпимая боль в животе. Тогда Тараканов думал: «Почему я такой несчастный? Почему не везет в жизни? Двадцать восемь лет прожил на свете, а что хорошего видел? Детство только…»

Да, детство представляется сейчас, как сплошной солнечный день в тихой небольшой деревушке. Возле дома палисадничек, в палисадничке — яблони. За деревней — светлая речушка с темным омутом, а по берегам — ракиты, большие, развесистые, задумчивые. Целыми днями пропадал с друзьями или на речке, или в лесу, или на старой разрушенной мельнице. Ни забот, ни горя, ни дум. Мать к нему была ласковая. Больше всего на свете любил Генка Тараканов мать и сестренку Машу, она была на два года младше его. Отца помнил смутно: умер он, когда Генке было три года.

А подрос Генка, подался в город: зарабатывать хлеб. С тех пор и пошло. Попал под аварию на заводе — сломал ногу. Провалялся в больнице месяцев шесть. Полюбил девчонку — она взаимностью не отвечала.

В войну случилось такое… Жутко вспоминать. И это тяжелое ранение в живот. Врачи уверяют: жить будешь, только беречься надо. Водка и табак — яд смертельный. Берегся, от всего воздерживался, скрежетал зубами и думал исступленно: «Я буду жить, я хочу жить! Я буду беречься!» Чуть не криком кричал про себя эти слова, но репьем зацепилась страшная мысль: не выжить! От кого-то Тараканов слышал: ранение в живот — смертельное. Смерть мучительная, долгая. Гнал изо всех сил, старался заглушить эту мысль, а она преследовала неотступно, особенно по ночам. Просыпался в поту, злился на соседей: храпят во всю глотку. Им что! Им легко! Посмотрел бы какими меланхольными они бы стали на его месте.

По городу ходил мало. Если ходил, то боялся поднять глаза. Постоянно казалось, что непременно встретится с Новиковой. Сворачивал на другую улицу и думал: «Сейчас сверну за этот дом, а она навстречу. Тут как тут, лицом к лицу». Боялся этой встречи, словно бы Новикова могла его всенародно отхлестать по щекам или, того хуже, застрелить на месте. От этой мысли он не мог отделаться. Однажды увидел ее, скорее, не увидел, а почувствовал, что она где-то близко, физически ощутил ее присутствие. Поднял голову, вздрогнул, круто свернул на другую сторону улицы. К счастью, Новикова не заметила его, но сердце в груди колотилось бешено, ослабели ноги, он покрылся холодным потом. «Фу, черт, — выругался про себя Тараканов. — Так и с ума сойти можно».

Однажды боли в животе стали нестерпимыми, и Тараканов отправился в госпиталь. Врач внимательно осмотрела больного и сказала, что ему необходимо на недельку-вторую лечь в госпиталь. Тараканов покорно согласился, только попросил разрешения сходить до общежития — кое-какие вещи прибрать да заодно доложить начальству, куда выбывает.

Когда Тараканов вышел от врача, он невольно осмотрелся. Был чудесный солнечный день. Прямо перед корпусами высились две голубые ели, гордые, красивые. За кустами сирени голубело озеро. И снова Тараканов пожалел себя: ему уже не до красоты, он не может ничем наслаждаться: боль в животе постоянно напоминала о себе, все тело было во власти этой боли.

Неожиданно Тараканов похолодел: навстречу ему, весело ковыляя на костылях, спешил лейтенант Борисов. Тараканов не мог ошибиться. У Борисова была приметная физиономия: рыжий, лицо усыпано золотистыми веснушками — курице негде было клюнуть; нос как пуговка. И таким веселым, простодушным было это лицо, что оно вызывало симпатию с первого взгляда.

Тараканову было не до симпатий. Он покрепче натянул фуражку на глаза и зашагал прочь, хотя и слышал, как кричал Борисов:

— Тараканов! Лейтенант!

Тараканов прибавлял шагу. В эту минуту он даже позабыл о боли.

Нет! В госпиталь не ляжет. Никто иной, как Борисов был свидетелем начала его позора. И хотя тот знал только начало, не предполагал ничего о дальнейшем падении Тараканова, но все равно встречаться с Борисовым было опасно.

…Тогда немцы пятый раз атаковали их позиции. Пять раз расшибались их атаки о твердость полка, державшего оборону. На шестой раз у Тараканова не выдержали нервы. Когда на окопы поползли танки, а за ними бежали фашисты в серо-зеленых мундирах, Тараканов в ужасе выскочил из окопа и бросился бежать. За ним, охваченные паникой, кинулись бойцы взвода, которым он командовал. Снялся с позиций и соседний взвод. Борисов с искаженным яростью лицом что-то кричал убегавшему Тараканову, размахивая пистолетом, кажется, даже стрелял в него.

Били танковые пушки. И в тот момент, когда Тараканов хотел перепрыгнуть какую-то канаву, впереди вырос огненный всплеск, в глаза ударило горячим песком, и Тараканов потерял сознание.

Так он оказался в плену.

…И вот такая встреча. Земля велика, и все-таки тесно на ней. Первой мыслью, когда Тараканов пришел в себя, была мысль — бежать из этого города, бежать, немедленно бежать. Но куда? К кому?

От детского дома до госпиталя было километра три. Дорога проходила по сосновой чаще, стройной, могучей, даже солнечные лучи здесь редко пробивались к земле.

Ребята шли по двое, а впереди них — Нина. Федя Климов вышагивал позади всех, вразвалочку, держа руки в карманах, словно бы хотел подчеркнуть, что на все ему наплевать, что ничем его удивить нельзя: не такое приходилось видеть. Рядом, немного подражая своему новому товарищу, шел Алик. За эти дни они подружились — водой не разольешь. Алик упросил Васька поменяться койками с Федей, и теперь они даже спали рядом. Вот перед глазами ребят возник серый дощатый заплот. За заплотом зеленели березы, сирень вперемежку с соснами, а между ними уже видны красные крыши госпиталя. У ворот детдомовцев остановил дневальный. Он позвонил кому-то по телефону, долго толковал в трубку о мальчиках и, наконец, махнул Нине рукой:

— Валяйте!

Во дворе встретились первые раненые, в полосатых халатах. Кто передвигался на костылях, у кого руки были в гипсе.

Детдомовцев встретила молоденькая сестра, она смерила Нину строгим взглядом и повела группу за халатами. Мальчишки смеялись друг над другом: в белом они выглядели смешно, были похожи на зайчат.

— Пойдете к лежачим больным, — сказала сестра и, гордо вскинув голову, увенчанную косичками, повела всех к крайнему корпусу с высоким крыльцом.

В коридоре стояла тишина. Пахло не то карболкой, не то другим лекарством. Сестра развела мальчиков по палатам. Алик смело направился в конец коридора: бывалый здесь человек. За ним потянулся Федя.

— А вы можете в любую, — сказала Нине сестра, да так важно, будто дарила ей по крайней мере весь этот дом.

Нина хотела зайти в палату, куда исчезли Алик и Федя, но раздумала и вышла на крыльцо.

На крыльце сидел раненый. Левая нога, забинтованная до колена, была у него неестественно толстой. Рыжие волосы были острижены под машинку, и голова показалась Нине розовой, круглой.

Когда Нина входила сюда, раненого не было. Появился он недавно. Он кормил кур. Куры, кудахча и толкая друг друга, кидались на подачку. Среди них было два петуха: один гордый, белый красавец с ярко-красным гребнем, а другой неказистый, захудалый, у него даже гребень почернел, наверно, обморозил. Однако этот захудалый, серо-буро-малиновой раскраски петушишка был верткий, как бес, и задира. Белого красавца раненый звал «напыщенным дураком», а второго — «вахлаком». Всякий раз, когда на землю летели крошки, первым возле них неизменно оказывался «вахлак» и бойко звал кур. Белый подходил, не торопясь, с гордо поднятой головой и всегда опаздывал.