Раненый корил его:

— Верблюд! Дурак напыщенный!

Занятие, вероятно, очень нравилось раненому, и он не скоро обратил внимание на Нину. Но вот оглянулся и удивленно посмотрел на нее. Она улыбнулась. Уж больно интересным было лицо раненого: как красное солнышко, а глаза серые, словно пасмурное небо.

— Вы чему, товарищ, смеетесь, если не секрет? — сердито спросил он Нину.

— Секрет, — сказала Нина.

— А я вас, знаете, вижу в первый раз. Новенькая?

— Новенькая.

— В том корпусе работаете?

— Нет.

— А! Вы, наверно, из канцелярии?

— Нет, не угадали.

— Скажи, пожалуйста! А я всегда угадывал. Да вы садитесь! — он подвинул к себе костыли, и Нина села рядом.

— Все равно угадаю, — продолжал словоохотливый раненый. — Вы пришли с теми пацанчиками. Верно?

— Теперь верно, — засмеялась Нина.

— Из детдома?!

— Да.

— Я как-то разговаривал по телефону с детдомом. Вы, случайно, там воспитательницу Логинову не знаете? Сердитая. Наверно, старая мегера.

Нина рассмеялась.

— Чего вы смеетесь? — обиделся больной.

— Может быть, я когда-нибудь и буду старой мегерой.

— У-уу! — заулыбался Борисов. — Разрешите представиться: Жора Борисов — гроза фашистов из гордой царицы полей. А вас, наверное, Светланой зовут? Сколько я ни встречал таких чернявых, как вы, с такими глазами-омутами, их всех звали Светланами. И я понял: люди умеют шутить.

— Нет, на этот раз ваша проницательность не помогла. Меня зовут Ниной.

— Знаете, я только что хотел это вам сказать. Да, кстати, почему вы запретили Алику ходить к нам? Замечательный пацан!

— Во-первых, этот замечательный «пацан» скрывал, куда он бегает, а во-вторых, он дрянной мальчишка.

— Да что вы говорите! У вас неправильное представление о мальчишках.

В это время прибежал Васек и закричал:

— Нина Васильевна! Там Алик и Федя дерутся!

— Вот вам замечательный пацан, — усмехнулась Нина, поднимаясь, и поспешила к месту драки, в коридор. Поковылял туда и Борисов. Потасовка была в разгаре, когда подоспела Нина. Алик был проворней Климова, зато Федя был на голову выше своего противника. Федя схватил Алика за волосы, а тот вцепился зубами в руку. Борисов остановился в трех шагах от места схватки и принялся оживленно комментировать сражение.

— Под дых ему, Алик, под дых! — советовал Борисов. — Эй, ты, длинный, это уже не по правилам! Драться надо честно!

— Как вам не стыдно! — разозлилась Нина, безуспешно пытаясь разнять драчунов. — А еще фронтовик!

Борисов почесал затылок, молча подковылял к дерущимся и взял за ухо Федю:

— На губу захотел?

Алик, чувствуя, что противник отпустил его, шмыгнув носом, поднял с пола красную звездочку, какую носят военные на фуражках. Это ее не поделили друзья.

— Дай сюда! — приказала Нина. Алик повиновался, отдал звездочку.

— Марш на улицу! — выпроводила драчунов Нина. — Я еще с вами поговорю.

А Федя и Алик, как будто ничего между ними не случилось, вышли на улицу.

— Обе дерущиеся стороны пришли к трогательному единодушию, — сказал Борисов. — Чудесные ребята! Знаете, а я вам завидую.

Нина готова была зло обругать Борисова. Но сердиться на него было просто невозможно.

— Это вы испортили Алика, — укорила девушка раненого.

— Как испортили? — удивился Борисов и даже костылем о пол стукнул. — Мы его воспитываем в духе героизма. Я только один рассказал ему, наверно, сотню фронтовых случаев.

— Вы расскажете! — засмеялась Нина.

— А что? И вам могу.

— Нет уж, спасибо.

— Зря. Я бы мог. У меня, знаете, случаев много было, страшных и смешных. Мне вообще везет на них. Вот совсем недавно был такой случай. Служил у нас в роте один лейтенант, Тараканов его фамилия, дундук, трусишка. Вот подумал я о нем невзначай, — и что же вы думаете? — вышел прогуляться, гляжу, а он идет мне навстречу! С того света явился: «Свят, свят, свят», — шепчу про себя, а потом как заору: «Тараканов! Лейтенант!» Он и сгинул. Пропал. Во, какой случай был.

— Фантазия у вас большая. Вы стихов не пишете?

— Пробовал. Хуже Пушкина получается. А я хотел, чтобы лучше. Вот и бросил.

Легко и приятно было с этим Борисовым. Когда Нина собрала ребят и повела к выходу, Борисов окликнул ее.

— Кстати, Нина, — сказал он, — у нас с девяти до двенадцати врачебный обход. Учтите на другой раз. В эти часы не пустят. А в остальные, — пожалуйста, почаще.

— Спасибо, — улыбнулась Нина и попрощалась с веселым лейтенантом.

После встречи с Борисовым Тараканов несколько дней находился в подавленном состоянии. Борисова он знал с сорок первого года. Вместе отступали от Барановичей, а под Мценском в сорок втором воевали в одной роте. Именно там и бросил Тараканов во время фашистской атаки свой взвод. Там и попал в плен.

Что же теперь делать? Сменить фамилию? Невозможно. Скрыться? Но как скроешься? Чтобы выехать из города, нужен пропуск. Просто так, за здорово живешь, пропуска не дадут. При первой проверке задержат и отведут, куда надо. Хуже будет. Во-вторых, должен ждать оттуда человека.

В одну из бессонных ночей дошел до отчаянья. Самым простым спасением от всех невзгод ему представлялось самоубийство. Мучительные боли, страшное положение отщепенца, боязнь разоблачения — это же сплошная пытка, а не жизнь! Но Тараканов безумно хотел жить. И как бы ни проста была мысль о самоубийстве — тогда бы одним махом разрубились все узлы — она все-таки пугала Тараканова.

Остро и неотступно преследовал вопрос: как жить дальше? Чаще и чаще подумывал о том, чтобы прийти, куда следует с повинной головой. Даже представлял, как получится. Его, конечно, примут сразу же, спросят: «Как же это, лейтенант, получилось?» Струсил, бросил взвод, без сознания раненый попал в плен и потом предал.

…Лежал в каком-то сарае, соломенная крыша его просвечивала во многих местах. Хотел подняться, но вскрикнул от нестерпимой боли в животе и опять потерял сознание.

Очнувшись, заметил, что лежит на прелом сене, что в сарае находится еще один раненый — солдат.

Сделалось страшно. «Это же смерть! Смерть, смерть! Но я хочу жить!» И Тараканов закричал. Солдат, обросший бородой, с ввалившимися щеками, простонал:

— Перестаньте, лейтенант. Какой толк от вашего крика?

Замолчал. Но страшный призрак смерти парализовал волю. Когда застонал, солдат матерно выругался, обозвал его щенком и со стоном поправил ногу, почерневшую и опухшую от гангрены. В дверях появился часовой. Он что-то крикнул и погрозил автоматом.

— У, собака! — сказал солдат. — Стреляй! Ну, чего не стреляешь?

Часовой вышел.

Тараканов крепко перетрусил.

Миновал день, другой. Тараканову становилось хуже и хуже. От бурды и от черного хлеба с отрубями тошнило. Однажды в сарае появились три немца. Постояли у дверей, о чем-то посовещались и начали осмотр раненых.

Тараканов приободрился: что, если окажут медицинскую помощь?

Маленький жирный немец с красным лицом наклонился над Таракановым, цепко и безжалостно стал ощупывать живот. Тараканов стонал, плакал, еле сдерживаясь от крика. А немец равнодушно делал свое дело, не замечая страданий Тараканова, и изредка переговаривался со спутниками, которые безучастно стояли тут же.

Потом они подошли к солдату. Маленький краснорожий немец покачал головой, цокнул языком. Солдат глядел на него ненавидящими глазами, поманил его к себе пальцем. Немец оглянулся на спутников, словно бы прося разрешения, и нагнулся над солдатом.

Случилось для Тараканова непостижимое. Солдат тонкими костлявыми пальцами схватил немца за борт мундира и с неожиданной силой притянул к себе, обнял его за шею и впился в лицо. Раздался истошный вопль. Немец рванулся назад, но крепко держал его солдат, хотя и был очень истощен. Немец рванулся еще раз и упал к ногам спутников.

— Мало тебе гаду! — крикнул солдат. — Задавить бы тебя, собаку!

Лицо его было в крови врага. Высокий немец выхватил пистолет и, не целясь, выпустил обойму в солдата. Тот дернулся, судорожно сжал правую руку в кулак и затих. Немцы поспешно убрались из сарая. Тараканов не осуждал поступок солдата, но и не одобрял его. Не произойди этого, возможно, им была бы оказана медицинская помощь, их бы вернули из мертвых. А теперь расправятся и с ним…