— Вот и угоди на тебя! — засмеялся Климов. — Храбрый — нехорошо и осторожный — тоже.
— Мне нужно, чтобы и то и другое сочеталось. Ну-ка, попробуем позвать Соколова.
Послали за сержантом. Соколов появился через несколько минут. Отрапортовал о прибытии, вытянув руки по швам. Раньше рука была на перевязи, и рукав гимнастерки болтался пустым. Теперь солдат, как солдат.
— Садись, сержант, — пригласил Терентьев, подвигая ящик, служивший Климову столом. Соколов сел.
— Как здоровье? — спросил полковник.
— Хорошо, товарищ полковник. Водичка говорит, через день-два на задание можно.
— День-два, — задумчиво проговорил Терентьев. — Но обстановка такова, сержант, что ты нам нужен сегодня.
— Я готов, товарищ полковник! — вскочил Соколов.
— Сидите, сидите, — махнул рукой Терентьев и объяснил задачу. Соколов слушал внимательно, его густые черные брови сошлись на переносье, он исподлобья поглядывал то на командира, то на комиссара. На виске его билась синяя жилка.
— Ясно? — спросил Терентьев.
— Так точно, товарищ полковник!
— А ты подумай, — поморщился командир. — Хорошо подумай. Не уверен — скажи. Я пока с тобой советуюсь. Когда прикажу, будет поздно.
— Я готов, товарищ полковник. Готов выступить хоть сейчас. Отделение еще вчера вернулось с задания. Солдаты отдохнули.
— Смотри, — помедлил Терентьев. — Тебе лучше знать, готов ты или нет.
Когда Соколов ушел, Терентьев с сомнением покачал головой:
— Не знаю, не знаю. Но хочу надеяться. Собственно, одно и остается — надеяться.
Ему не понравился быстрый ответ сержанта. Не подумал, не взвесил, не понял сложности задания — и сразу: готов, хоть сейчас!
Климов промолчал, разжигая потухшую цигарку. Он не разделял сомнений полковника.
2
Ровно в назначенное время отделение Соколова вышло к железной дороге. Лишь к полуночи с великим трудом и большими предосторожностями преодолели лесной завал. До железнодорожного полотна оставалось пятнадцать-двадцать метров. В этом месте железная дорога проходила по выемке с заметным уклоном с брянской стороны. Соколов рассчитал правильно, решив подорвать поезд в выемке. Под уклон поезд пойдет легко и свободно, с большой скоростью. При взрыве вагоны налетят друг на друга. Тогда едва ли кто из пассажиров останется в живых. Вместе с тем будет прочно забит путь. Пока его расчистят, пройдет немало времени.
Сорокин лежал рядом с сержантом у самого полотна. Оба напряженно вглядывались в темноту. По два партизана ушли вправо и влево для охраны. Два человека остались на опушке, где начинался завал. Они должны были, когда появится необходимость, дернуть шнур, соединенный со взрывателем. Можно взорвать поезд автоматическим взрывателем, но Терентьев строго предупредил Соколова, что впереди поезда пойдет бронеплощадка. При автоматическом взрывателе взлетит на воздух она, а поезд останется цел.
Ночь была безветренная, теплая, светлая, как это бывает в конце июля.
В тот самый момент, когда Соколов подтолкнул Сорокина и прицелился сделать бросок вперед, на полотно, послышалось глухое постукивание сапог о шпалы. Сорокин уже приподнялся, прихватив двадцатикилограммовую толовую шашку, но сержант цепко схватил его за плечо и прижал к земле.
Шаги приближались. На фоне неба ясно вырисовался силуэт патруля. Один. Где-то поблизости бродит второй. У них такой порядок: от условленного места расходятся в противоположные стороны, затем возвращаются и снова встречаются на том же месте.
Соколов про себя выругался. Время оставалось в обрез. Патруль, не доходя несколько метров до партизан, остановился, укрылся чем-то, и гвардейцы увидели, как блеснула спичка, на миг осветив присевшего часового.
Соколов неслышно выдвинулся вперед, к самой бровке полотна. Патруль, пряча в кулак красный глазок папиросы, медленно приближался.
Сержант отсчитывал: «Метров десять осталось… Шесть…» И вдруг патруль остановился в нескольких шагах от Соколова. Он заметил партизана и онемел от страха. Сержант, чувствуя на себе взгляд врага, поежился.
Стрелять? Не имел права. Ждать? Чего? Когда, опомнившись, патруль откроет стрельбу?
А со стороны Брянска засвистел паровоз, засвистел длинно, надрывно, жутковато. Соколов подался вперед. Патруль попятился, и сержант услышал шепот обезумевшего от страха человека:
— Боже мой, не стреляйте, не стреляйте…
— Руки! — тихо скомандовал Соколов. Патруль поспешно поднял руки. Сорокин снял с его плеча карабин и пристроил к себе за спину. Сержант приказал патрулю лечь и предупредил:
— Пикнешь — прощайся с жизнью. Понял, собачья твоя душа?
Сорокин связал полицаю руки и сунул в рот кляп, хотя предатель клялся и божился, что кричать не будет.
Быстро установили фугас, пробрались сквозь завал к опушке леса, забрав с собой и полицая.
Послышался дробный перестук колес, и из-за поворота вынырнула темная ползущая громада поезда. Это был грузовой эшелон. Соколов удивился: по времени должен пройти офицерский.
— Дергайте, товарищ сержант! — прошептал Сорокин, но Соколов не отозвался, жадно вглядываясь в громыхающий недалеко состав.
Пропустили еще два эшелона. Приближался рассвет. Ожидать дальше было опасно, и Соколов подорвал четвертый эшелон не то с заводским оборудованием, не то с машинами.
Сержант дернул бечевку в тот момент, когда на фугас накатился паровоз. Страшный взрыв сотряс воздух и землю.
Под паровозом мгновенно метнулось кроваво-красное облако, подбросило паровоз вверх и швырнуло его в сторону от полотна. Из разбитого котла с оглушительным стоном вырвался пар. Вагоны со страшным скрежетом и лязгом таранили друг друга, вздымались на дыбы, разлетались в щепы. Это длилось всего несколько минут. Потом наступила тишина, пока ее не нарушила беспорядочная стрельба опомнившихся патрулей.
— Сработала что надо! — потер руки Сорокин.
Соколов промолчал. Очень плохо, что взорвали совершенно не тот состав, какой приказывал Терентьев.
Но полковник Терентьев, к удивлению самого сержанта, встретил Соколова в веселом настроении, крепко пожал руку и сказал:
— Не повезло тебе, гвардеец. Взорви ты офицерский, быть бы тебе с Золотой звездочкой.
— Простите, товарищ полковник, — попытался объяснить Соколов, но Терентьев перебил:
— Не волнуйся. Не твоя вина, не с тебя и спрос. А офицерский по Киевской ушел. Вокруг пальца нас обвели. Но мы им это припомним. Идите отдыхайте. Рука не подвела?
— Нет, товарищ полковник!
— Тут меня Водичка атаковал. Ругался, что я тебя раньше времени с больничного снял, — улыбнулся Терентьев. — Передай от меня своим гвардейцам спасибо.
Возле своего шалаша Соколов увидел сначала знакомую шапку-кубанку, а потом уже белобровое, выдубленное всеми брянскими ветрами и стужами лицо Бориса. Так вот почему полковник веселый! Борис ходил в Брянск на очень важное и опасное дело, а какое — никто, кроме Терентьева и Тебенькова, не знал. Значит, Борис вернулся с удачей.
3
Мария Егоровна Зорина, молодая женщина, с большими печальными глазами на бледном лице, небольшого роста, жила раньше в деревне Сазоновка. Деревушка эта была тихая, забытая богом и людьми, прижатая могучей стеной леса к речке, В первый год немцы обходили эту деревню. На второй год появились полицаи из своих деревенских и из каких-то пришлых, с нахальными, часто распухшими от пьянства лицами. Немцы заглядывали в деревню лишь для того, чтобы поживиться чем-нибудь. К этому времени вокруг на сотни километров деревни и села были выжжены, жители либо ушли в лес, к партизанам, либо были угнаны на запад. А Сазоновка притаилась, ничем о себе не напоминая.
Маша жила с трехлетней девочкой и с матерью. Но мать в конце сорок второго года простудилась и умерла. Еще тяжелее стало молодой женщине с маленьким ребенком. Жили впроголодь. Поля за речкой давно были заброшены. Только и надежда оставалась на огород. Возможно, так бы и перемучилась, дождалась освободителей, но в начале сорок третьего года появился Васька Боров. Исчез он из деревни еще до войны, говорили, что в Брянске его посадили в тюрьму за какие-то темные дела. И вот он появился, стал полицаем. Он, еще когда Маша была девушкой, приставал к ней. А тут, узнав, что Маша одна, обнаглел окончательно. Не давал ей прохода, заходил домой, доводя ее до отчаянья. Маша понимала: рано или поздно Васька от уговоров перейдет к делу, подумывала уже о бегстве из родного дома. Но куда побежишь в такое время, если на всем белом свете никого нет? Был единственный брат, но он там, на фронте. Однажды Васька, щеголяя новым немецким обмундированием, встретив Машу на улице, подмигнул ей:
