— Привет тебе от братца, королева Марго!

Маша встрепенулась, вопросительно поглядела на ненавистного. А он только многозначительно ухмыльнулся:

— Что уставила зенки? Говори спасибо за привет.

— Что с ним? — прошептала Маша.

— Ничего! Здоров и тебе того желает!

Маша долго думала о брате, терялась в догадках. Ох, недоброе что-то знает этот Боров! А вечером, услыхав нетвердые шаги пьяного Васьки, она закрыла дверь на засов, притаилась. Васька барабанил в дверь сапогами, грозился поджечь дом, но, ничего не добившись, убрался восвояси, мерзко ругаясь.

Жизнь превратилась в каторгу. Петлю на шею — и дело с концом. Но дочь! Что будет с дочерью?

И тут произошло такое, что перевернуло все вверх дном. Как-то на мотоциклах прикатили немцы и принялись бесчинствовать. Стоном стонала деревня. А ночью откуда-то налетели партизаны, перебили немцев и полицаев. Ваське чудом удалось спастись. Появился он в деревне через неделю с карателями, и начались кошмарные дни. Васька решил жестоко отомстить непокорной женщине. Машу с дочерью арестовали, посадили вместе с другими в сарай. На допрос ее вызвали на следующий день. Маша робко переступила порог бывшего правления колхоза. За столом сидел худой, как селедка, немецкий офицер. Рядом стоял откормленный, багровый Васька Боров. У дверей застыли два немецких автоматчика. Васька утверждал, Что Маша имеет связь с партизанами, что это по ее доносу они напали на немцев. Она заплакала: не знает она партизан, не имеет связей. Это поклеп. Девочка жалась к матери, держась за подол.

— Ладно, — сказал Васька. — Мы с тобой еще потолкуем. Вот девчонку твою жалко. Отправь ее домой.

— Сейчас, сейчас, — обрадовалась Маша.

— Куда?! — заорал Васька, когда Маша двинулась к двери. — Пусти ее одну. Добежит, дорогу, небось, знает. Скажи, чтобы к соседям зашла пока.

Дочь никак не хотела идти, но Маша уговорила ее, наказав идти к тетке Василине. Девочка послушалась, выбежала на улицу. Потом раздалась пулеметная очередь. Маша не сразу сообразила, что произошло, а поняв, с глухим стоном кинулась к двери. Автоматчики отшвырнули ее обратно. Маша упала и потеряла сознание.

Издевались над нею целую неделю. На последнем допросе ожесточенная женщина сказала:

— Я не имела связей с партизанами. Это истинная правда. Но говорю вам, будьте вы прокляты, если бы знала, то все равно ничего бы вы от меня не добились. Подлецы, душегубы!

Она плохо помнила, что было потом. Ее куда-то везли на машине — это еще сохранилось в памяти. Затем все провалилось в бездну. Очнулась Маша уже после того, как ее снял с сосны взвод Тебенькова…

Днями она лежала в шалаше партизанской санчасти с открытыми глазами, смотрела в одну точку. Водичка опасался за ее разум, пытался заговорить, но она словно не слышала его. Лишь на вторую неделю встала. К этому времени ей где-то раздобыли юбку, а кофточку, как умел, сшил Водичка из парашютного шелка. Отдал ей свои хромовые сапоги.

Маша стала помогать Водичке, ухаживала за ранеными, но по-прежнему молчала. Один раз перевязала она и Соколова, и сержант, когда встретился со взглядом ее больших печальных глаз, внутренне вздрогнул: столько отчаянья и муки было в ее взгляде.

Борис Тебеньков принес из Брянска буханку серого хлеба и бутылку молока. Это была невиданная роскошь — свежий хлеб и молоко! Вот уже год, кроме сухарей и концентратов, забрасываемых с Большой земли, партизаны ничего не видели. Если удавалось отбить у немцев лошадь или корову, это был настоящий праздник. Еще бы, свежее мясо!

Хлеб и молоко Борис отнес Зориной. Маша чинила чью-то гимнастерку, устроившись на пеньке возле шалаша. Услышав шаги, она подняла голову, внимательно посмотрела на разведчика. У Бориса екнуло сердце, почему-то снова вспомнилась Аленка. Борис поздоровался, переступил с ноги на ногу. Маша продолжала работу.

— Это я вам, — сказал он, подавая ей хлеб и бутылку с молоком.

Она взглянула на подарок, потом на Бориса, густо покраснела.

— Зачем же? — смутилась Маша и поднялась, держа в руках гимнастерку. — Нет, мне не нужно.

— Нужно, — настойчиво произнес Борис.

— Вы бы раненым, — робко возразила она.

— Ребята у нас привыкшие ко всему, — улыбнулся Борис. — Огонь и воду прошли, выдюжат. А вот вам надо подкрепиться.

Не дожидаясь ее согласия, Борис шагнул к шалашу и положил возле стенки свой немудреный подарок.

— Так что поправляйтесь, — сказал он мягко.

Маша, не поднимая головы, спросила:

— Вы Тебеньков?

— Да.

— Я вас видела всего один раз, да еще в таком состоянии. А сейчас догадалась, что это вы. Не знаю почему, а догадалась. Спасибо вам…

Она вдруг подняла голову, посмотрела прямо в глаза. Ему стало как-то неловко, но на душе потеплело.

— Выполните одну мою просьбу, — сказала она. — Я хотела идти к вашему командиру, но почему-то боюсь его. Он мне кажется очень строгим, неприступным. Не хочу я быть в санчасти.

— Куда же вы хотите?

— Хоть куда, только бы на настоящее дело. Вы не бойтесь, я теперь не трусливая. Мне теперь все равно, — тихо закончила она.

Тебеньков обещал при случае поговорить с полковником и ушел. Он действительно выполнил обещание. Терентьев задумчиво потер подбородок и спросил:

— А что она умеет делать?

Борис пожал плечами, стал было доказывать, что никто партизаном не родится, в боевых делах проходят эту науку. Полковник прервал его:

— Водичка давно просил помощника. Вот ему и помощник. Лучшего не придумаешь.

Водичка, когда узнал об этом разговоре, обрадовался, что Маша остается под его началом. Радовался он, как ребенок, потирал руки, улыбался. Это рассмешило Терентьева, но Водичка неожиданно обиделся: что смешного нашел полковник в его радости. И он заявил, что уж коль товарищу полковнику смешно, то пусть он встанет на его, Водичкино место и попробует работать один, без помощников. Водичка был уже стариком, и ему позволялось при начальстве говорить все, что заблагорассудится. Терентьев не обижался, прощал ему эту слабость.

Тебеньков поведал Маше о своей неудаче. Она только вздохнула. Он близко к сердцу принял ее огорчение.

— Знаете, — вдруг решительно произнес Борис. — Я вам, пожалуй, дам одну штуку.

Кроме автомата, у него был еще пистолет. Его-то он и отдал Маше. Она положила пистолет на маленькую ладонь и грустно улыбнулась:

— А что я буду с ним делать?

— Научу! — и он рассказал, как обращаться с этим оружием. Показал, как оно действует. Несколько уроков хватило для того, чтобы Зорина постигла эту нехитрую науку. Жаль только, что нельзя было пострелять.

Маша опоясалась ремнем, на котором висела кобура с пистолетом, и сказала серьезно:

— Вот теперь я настоящая партизанка.

На переднем крае день и ночь грохотали кровопролитные бои. Советские войска освободили Орел и Белгород.

Дороги Брянщины были забиты войсками немцев: спешили к фронту. Впрочем, отрядные разведчики, неустанно следившие за движением противника, заметили на дорогах и другую картину. Если в первые дни Курско-Орловской битвы поток противника устремлялся в одну сторону — на восток, то уже в середине июля ему навстречу хлынул другой — на запад потянулись потрепанные в боях части, санитарные машины, двуколки, обозы. Солдаты, смешав строй, уныло плелись обратно, хмуро поглядывая по сторонам на встречных солдат, которых ждала такая же участь, если не хуже.

В воздухе день-деньской стоял неумолчный гул самолетов — наших и немецких. Немецкие летели на бомбежку косяками, на большой высоте, а возвращались на бреющем полете и заметно поредевшие числом. Иногда над лесом вспыхивали скоротечные воздушные бои. Наши ястребки стремительно налетали на немецких бомбовозов, путали боевые порядки, сбивали, сшибались с «мессерами», охраняющими бомбовозы. А ночью советские бомбардировщики штурмовали Брянский железнодорожный узел. Чаще ночами появлялись неутомимые У-2, или, как их здесь ласково называли, «огородники». Их добродушное урчание то тут то там слышалось до рассвета. Летали поодиночке, изредка сбрасывали на дороги малые бомбы, сеяли среди немцев панику и улетали так же внезапно, как и появлялись.