В тихие ночи слышался далекий-далекий несмолкающий гул. Он словно бы передавался по земле и был желанным вестником скорого освобождения.

— Земля гудит! — говорили партизаны.

В эти дни Соколов побывал на двух заданиях: оба раза ходил на Ревенский большак. Бориса не видел давно. Как-то уж так получалось, что в лагере они бывали в разное время: приходил Соколов, уходил Тебеньков.

Сегодня охранную службу несли гвардейцы. Соколов с Сорокиным заступили на дежурство утром. Их застава располагалась километра за три от лагеря, на внешнем обводе. С опушки, на которой залегли гвардейцы, просматривалась все место: поляна, мелкий березняк.

Дежурство проходило без происшествий. Говорили мало и шепотом. Забайкалец непрестанно кусал травинку, чутко прислушивался, улавливая малейшие шорохи, не спускал ястребиных глаз с поляны. Соколов донимал его вопросами, спрашивал о довоенной жизни. Вообще Сорокин редко вспоминал вслух об этом времени, о своей жене, о детях, а если и случалось, — то скупо, неохотно. Но Соколов знал, что Феофан Иванович думает о них постоянно, сильно скучает по ним. Это был такой человек, который умел хранить в себе любые переживания — был всегда внешне спокойным, невозмутимым.

Сегодня, когда они шли на дежурство, наткнулись на маленькую полянку, сплошь усеянную спелой клубникой. Сорокин даже присел от удивления, сорвал несколько ягод, хотел отправить их в рот, но остановился и задумчиво произнес:

— А у нас в Забайкалье, бывало, пойдешь — малины, черники, жутко сколько! Я все с сыном ходил…

Он замолчал, поднялся и поторопил Соколова, который с жадностью набросился на ягоды. Забайкалец словно бы хотел поскорее уйти от этого ягодного места, чтобы оно не тревожило его воспоминаниями.

Сорокин все дежурство был задумчив.

Но вот он тихонько ткнул сержанта в бок и прошептал:

— Смотрите.

В березняке мелькнуло что-то белое, а через несколько минут на поляне появилась Маша. Она, иногда оглядываясь, быстро двигалась по направлению к заставе. В руках у нее были грибы.

После того, как на фронте начались ожесточенные бои, с продовольствием в отряде стало еще хуже. Терентьев задолго до этого просил Большую землю прислать взрывчатку, только взрывчатку. Полковник решил просто и мудро: будет взрывчатка — будет и работа, будет отдача. А за продовольствием посылали людей на Десну, экономно расходовали запасы сухарей и шпига, собирали грибы, ягоды. Из-за Десны ребята пригнали двух лошадей — ели конину.

Вот и Маша, вероятно, собирая грибы, удалилась от лагеря, хотя Терентьев строжайше запретил уходить за линию застав.

Соколов остановил Машу окриком. Она вздрогнула, напряглась. Но разглядев среди ветвей Соколова и Сорокина, облегченно улыбнулась:

— Слава богу!

— Не стойте на открытом месте, — сурово сказал Соколов. — Маскируйтесь. Дайте ей, Сорокин, плащ-палатку. Укройтесь, на вас белая кофточка, и ложитесь.

— Я заблудилась, иду в лагерь, — заявила она.

— Лежите! — сухо отозвался Соколов. — Я обязан доставить вас полковнику.

Маша послушно выполнила приказ сержанта и обиженно замолчала. Она была чем-то встревожена.

Полковник Терентьев, выслушав доклад Соколова, резко повернулся к Маше и строго спросил:

— Почему нарушили приказ?

— Я заблудилась, товарищ полковник. Думала, хожу рядом с лагерем, а на самом деле ушла в сторону.

— Передайте Водичке: я вам даю пять суток ареста. Идите!

— Простите, но…

— Идите!

Маша, опустив голову, ушла. Сорокин сплюнул и проговорил:

— Баба, она и есть баба.

У Терентьева весело дрогнули кончики губ, но, нахмурив брови, он сурово спросил:

— Вы чего расфилософствовались, Сорокин? Отдыхать!

— Есть отдыхать, товарищ полковник! — вытянулся в струнку забайкалец, четко повернулся и зашагал к своему шалашику.

— То-то! — прищурился Терентьев.

Соколов заглянул к разведчикам, но Смолин еще не вернулся. И сержант завалился спать.

…Маша забралась в свой шалаш, села в угол, обхватив колени руками. Водичке о наказании, которое наложил на нее полковник, она ничего не сказала. Суровость Терентьева как-то мало задела ее. Совсем другое вывело ее из душевного равновесия.

Собирая грибы, она незаметно удалилась от лагеря. Как ей удалось пройти незамеченной сквозь линию застав, оан и сама не понимала. Ее охватили воспоминания. В последнюю осень перед войной грибов в лесу было видимо-невидимо. Ходили по трибы с мужем. Муж уходил от нее далеко, в самую глушь лесную, и оттуда весело кричал:

— Машенька! Посмотри, сколько я нашел груздей!

Она шла на голос. А муж, затаившись где-нибудь под кустом, поджидал ее. Маша, не видя его, кричала: «Ау!» Он не откликался. Когда она подходила, выскакивал, стараясь напугать. Маша действительно пугалась, говорила сердито:

— Вот дурной, в самом деле!

А сейчас искала грибы, и слезы туманили глаза. Безысходная тоска сдавила грудь. Очнулась, поглядела вокруг и поняла, что заблудилась. В какой стороне лагерь? Прислушалась. Тишина. Да если б и рядом был лагерь, все равно ничего бы не услышала. Там строго соблюдали тишину. Пошла наугад, забрела в такой густой сосняк, что еле выбралась из него. Увидела просвет, оказалось, это дорога, давно заросшая травой. Она прорезала сосняк пополам, тянулась просекой. Маша хотела было уже выйти на дорогу, но что-то удержало ее. Остановилась, прислушалась. Будто чьи-то шаги послышались по дороге, тяжелые, торопливые. Взглянула вправо и увидела партизана в пиджаке, в фуражке с красной ленточкой и с автоматом на груди. Хотела выйти ему навстречу, но вздрогнула, попятилась назад. Узнала одного из соратников Васьки Борова. Видела его с Васькой дважды — один раз они приходили к ней вдвоем, а второй раз тот зашел в управление во время допроса. Лицо ей хорошо запомнилось: тонкие, всегда презрительно сжатые губы, острый нос, очки в роговой оправе. Рядом с красной грубой мордой Борова его лицо казалось интеллигентным. Васька звал его, кажется, Остапом.

Как он сюда попал? Что ему здесь нужно? Почему он вдруг стал партизаном? Остап торопливо прошел мимо и свернул в сторону, в чащу.

Маша кое-как успокоилась, повернула обратно, царапая руки о сучки, чувствуя на разгоряченном лице стягивающую сетку паутины. Выбралась на полянку, заторопилась к лесу и тут услышала окрик Соколова.

Сидя в шалаше, Маша до мельчайших подробностей вспоминала встречу с полицаем. Закрадывалось сомнение: не показалось ли ей все это с перепугу? Может просто обозналась? Мало ли бывает на свете совпадений?

Ее позвал Водичка. Она нехотя вылезла из шалаша. И вдруг вспомнила про наказание, рассказала об этом своему начальнику. Ожидала, что Водичка рассердится, накричит на нее, как однажды накричал за то, что она вовремя не прокипятила ему инструменты. Но старик отнесся к сообщению удивительно равнодушно.

— Меня это не касается, — сказал он. — Я тебя, что ли, буду охранять эти пять суток? У меня, батенька, работы по горло. И тебе хватит. Некогда в прятки играть.

Это был памятный вечер: в лагерь сошлось большинство диверсионных и разведывательных групп. Так собирались впервые; стало людно и шумно. Терентьев, подтянутый, ладный, в веселом настроении ходил по лагерю; останавливался возле какой-нибудь группы, вступал в разговор, шутил. Потом возле командира образовался целый круг — разговор сделался общим. Терентьев еле успевал отвечать на вопросы. Но скоро кто-то вздохнул: нельзя ли, мол, спеть песню. На этот счет в лагере был строгий порядок, кричать и громко петь строго запрещалось. Терентьев в раздумье потер подбородок и, улыбнувшись, весело махнул рукой:

— Давайте! Только чтоб вполголоса!

— Есть вполголоса! — бойко отозвался Тебеньков. — Какую, товарищи, начинать?

— Запевай «Священное море», — отозвался Сорокин.

— Кому что, а Сорокину подавай о Байкале! — засмеялся Климов.

…Запели «Землянку». Мало-помалу вокруг поющих собрался весь лагерь. Терентьев присел на траву. Кто прислонился к сосне, иной растянулся на траве, положив под голову руки, и пел, задумчиво глядя вверх, где в рваных просветах между соснами призывно голубело небо. Другие просто сидели на траве.