— Чистюльчик!

Васек в нерешительности остановился, оглянувшись на Алика. Потом обвел недоуменным взглядом всю ватагу; новички с интересом, молча ждали, что же будет дальше. Наконец Васек поборол растерянность и миролюбиво протянул руку.

— Меня Васьком зовут. А тебя?

Самый храбрый плюнул на руку Ваську. Алик, смотревший сначала на все безучастно, вдруг обиделся за товарища и двинулся на обидчика.

— Ты, конопатый! — сказал с угрозой Алик. — Потише!

Самый храбрый посмотрел на своих, прося поддержки. Те нестройно зашумели, и кто-то громко крикнул:

— Оглобля! Оглобля!

Оглобля резко повернулся к своим и погрозил кулаком.

Потом он смерил Алика презрительным взглядом, сплюнул под ноги и, засунув руки в карманы, сказал:

— Неохота связываться.

— Боишься, — уточнил Алик.

— Я? Боюсь? — он опять сплюнул сквозь редкие зубы. — Блоха ты против меня.

Алик рванулся вперед. Оглобля вывернулся и, сколько хватило прыти, кинулся в сторону. Новенькие засмеялись. В это время и подошла Раиса Петровна.

— Познакомились, ребята? — спросила Новикова.

— Оглобля опять дерется! — крикнул мальчишка с рыжей челкой.

— Кого так зовут? — строго спросила Раиса Петровна.

— А вот его, — кивнул на задиру тот же карапуз, с рыжей челкой. — Его Оглоблей и зовут.

Новикова подозвала к себе забияку. Тот подошел. Руки из карманов не вынул.

— Как тебя зовут?

Молчание.

— Как тебя зовут, я спрашиваю?

— Оглоблей! — крикнул кто-то из новичков, и все засмеялись.

— Тихо, ребята, — успокоила Раиса Петровна. — Ты будешь отвечать?

Алик придвинулся к Оглобле ближе и, когда тот снова не ответил, ткнул его в бок. Оглобля взвизгнул и подскочил. Раиса Петровна нахмурилась:

— Я тебя взяла, Алик, для того, чтобы ты мне помог, а ты безобразничаешь.

— А чего он не отвечает?

— Это не твое дело. Так ты будешь отвечать или нет?

— Фе-е-дей зовут, — протянул Оглобля.

— Только руки из карманов, Федя, надо убрать. — Мальчик повиновался.

— А как твоя фамилия?

— Климов.

— Вот теперь понятно. Ну, что ж, ребята, поехали.

Все кинулись к машине.

Федя Климов попал в группу Нины. Климов ей не понравился с первого взгляда. Парнишка, по всему видать, испорченный, привык коноводить. Группа же у Нины стала потихоньку сколачиваться в коллектив. Портил все дело один Алик. Он иной раз такое выкинет, что поневоле ахнешь, а некоторые ему завидуют и стараются подражать. А тут дают в группу еще этого долговязого новенького, по прозвищу Оглобля. Пусть что хотят делают, а Климова в свою группу не возьмет. Хватает мороки и с Аликом.

Нина понимала, что она неправа, но ничего не могла с собой поделать. Упрямство было продолжением той душевной смуты, начавшейся после отъезда Андрея. В Нине нарастало и нарастало недовольство. Все так нехорошо, так обыденно, однообразно, а где-то идет по-настоящему нужная, мужественная жизнь, идет стороной, не захватывая Нину. Чем она хуже Анатолия и Андрея, почему она не может быть там, где они, — на самой быстрине, на самом стрежне жизни? Если не удалось попасть в танковый корпус, то кто помешает ей уйти в самую обыкновенную пехотную часть или санитарный батальон? И когда Нину вызвала вечером Раиса Петровна, она пошла к ней решительная, уверенная в себе. Все выскажет. Пусть ее ругают, пусть прорабатывают, пусть читают мораль, ей ничего не страшно. Нина встала у стола и спросила:

— Вы меня звали?

— Звала, — ответила Раиса Петровна. — Садись, пожалуйста.

Когда Нина села, Раиса Петровна подошла к окну, некоторое время смотрела на озеро, окутанное синей дымкой раннего вечера. Вдруг Нина с ужасом почувствовала, что ее решимость постепенно пропадает.

Раиса Петровна повернулась, задумчивая, чем-то опечаленная, и тихо, проникновенно заговорила:

— Никогда ничего не дается легко. Тебе кажется, что ты делаешь очень простенькое, серенькое дело, но ты, Нина, неправа. Наше дело не простенькое, а очень трудное.

Девушка молчала.

— Вот ты сегодня отказалась взять в свою группу Климова, но ведь ты же сама не убеждена, что делаешь правильно. Скорее наоборот, а упрямишься, идешь на конфликт со мной. Я ведь заметила, какой ты ко мне зашла: глаза горят, губы сжаты. Зашла и, наверное, думаешь: «Вот начнет меня сейчас старая допекать, а я ей все выпалю». Ведь так?

Нина опустила голову. Раиса Петровна подошла к ней, положила руку на плечо:

— Эх ты, голубушка, да ведь я тебя насквозь вижу. Ты вот подумаешь о чем-нибудь, а я уж знаю. Ты еще настолько наивна, так не искушена в жизни, что не умеешь прятать ни дум своих, ни настроения. Понимаю тебя, сама когда-то такой была. Бродит в тебе нерастраченная сила, хочется чего-то прекрасного, возвышенного. Тебе кажется: оно там, где тебя нет, тебя туда и тянет; а то, что вокруг тебя, кажется нестоящим, посредственным.

Раиса Петровна села напротив Нины и продолжала:

— Вот смотрю на тебя и вспоминаю свою юность. Ох, как трудно мне было, словами и не передать. В твои-то годы я еще с отцом в поле работала: сеяла, косила. В этом вся моя жизнь и заключалась. Да замуж еще собиралась. А перед революцией приехала к нам в село учительница, Марьей Степановной звали, а больше попросту Машей, Машенькой. Ростом невеличка, худенькая. У нас говорили про нее: «Учителку-то жиденькую прислали, тростиночку. По мужицкой-то жизни вроде не подходяща: скоро сломится». Но Маша оказалась не из хрупкого десятка, жидкая, а не ломкая. Вот и встретилась я однажды с нею, подружилась, вечерами ходить к ней стала. А отец не велит с ней дружить: неровня, говорит, она тебе. Тут еще слухи поползли, что неспроста Машу в наш глухой край послали; чем-то она провинилась перед властью, перед царем. Отец у меня нелюдимый был, бил часто, хотя я невестой уже была. Вот я к Маше всем сердцем и привязалась. И как не привязаться? Грамоте я не ученая была, «а» да «б» знала, кое-как расписываться могла, читать вовсе не умела. Прочитала мне Маша книжку. Потом прочла другую, третью, грамоте стала обучать. Отец позвал меня, стукнул кулаком по столу: выпорю, кричит, как сидорову козу, если еще пойдешь к учителке. Не посмела ослушаться, не пошла больше. А Маша день подождала, второй — и сама приходит. И к отцу. У меня сердце от страха замерло. Отец был силы богатырской. Однажды напился пьяным, разбуянился и у соседа плечом ворота повалил. Маша перед ним и в самом деле тростинкой выглядела. Думаю, возьмет он ее в руки и раздавит. Да только отец не устоял перед Машей. Сила в ней душевная большая имелась, напористая, смелая была. И начала она отца моего отчитывать, а тот глаза вытаращил, а потом к затылку руку потянул, задумался. Маша тогда и взялась меня по-настоящему учить. Вот так для меня и открылся большой свет.

…И, не торопясь, с хорошей грустной улыбкой рассказала Раиса Петровна Нине о своей юности. И видела Нина глухую зауральскую деревушку, школу. В маленькой комнатушке, квартире учительницы, горит керосиновая лампа. Две девушки, почти одногодки, склонили русые головы над книжкой. Та, что поменьше ростом, щупленькая, нахмурила брови и поправляет другую девушку, крепкую, краснощекую.

А за окном загнанной птицей бьется вьюга.

У Маши на плечах короткая, отороченная мехом шубейка, а у Раи — пуховая шаль.

Впервые в жизни открываются перед крестьянской девушкой удивительные вещи. Где-то есть, оказывается, жаркая Африка и неведомый остров со странным названием «Мадагаскар». Оказывается, жил на свете великий поэт Пушкин, стихотворение которого «Буря мглою небо скроет» Рая знала с самого детства, только не знала, кто его сложил.

Рая до сих пор ни о чем этом и другом удивительном и интересном не подозревала. Какой чудесный, заманчивый мир перед нею открыла Маша, славная, милая Маша!

Жажда к знанию, стремление к свету привели деревенскую девушку уже после революции в школу, потом в институт. Ей было тридцать лет, когда она получила диплом педагога.