— Это верно. Нравится у нас?

— Красиво тут. Я ведь до войны дальше районного центра и не бывала. Да уж лучше бы и не бывать. Жить бы, как жили, — тихо закончила она, потупилась.

Наступило неловкое молчание. О том, что с Машей случилось в отряде в ту ночь перед боем, Соколов узнал уже в самолете. Да, много бед выпало на долю этой хрупкой женщины.

— До свидания, товарищ сержант, — заторопилась Маша. — Меня там раненые ждут. Я ведь в госпитале работаю, санитаркой. Добрые люди устроили.

— Значит, наука Водички пошла впрок? — улыбнулся Соколов.

— Что поделаешь! — пожала она плечами. — Пригодилось.

Маша подала на прощанье руку, и он крепко, от души пожал ее маленькую ладонь.

Борисов собирался в дорогу. Не сегодня-завтра должна была состояться врачебная комиссия, и прощай госпиталь. Борисову давно осточертела эта однообразная, пропитанная карболкой жизнь. Если бы рана была не на ноге, он бы давно удрал отсюда в часть. Но приходилось ждать. И он очень жалел, что Маша Зорина появилась здесь под самый конец его лечения. Она ему понравилась с первого взгляда, хотя он и не мог спокойно думать о том, что она сестра Тараканова. «Роковая ошибка природы, — с иронией думал он. — А природа — могущественная хозяйка, тут ничего не попишешь».

В этот день Борисов решил распроститься со своей тросточкой.

Лейтенант вышел из корпуса, остановился у куста сирени, уже наполовину потерявшего листву, посмотрел со вздохом на тросточку с замысловатым орнаментом и решительно переломил ее через колено. Одну половину бросил к озеру, а другую — в кусты. Вот за этим занятием и застала его Маша, только что вернувшаяся из города.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Я? — повернулся он к Зориной. — А вы разве не понимаете?

— Нет, — улыбнулась Маша, уж очень забавным было выражение его веснушчатого лица: одновременно сердитое и насмешливое.

— Рассказывал мне один приятель, будто разведчики одной тропой дважды не ходят. Вот и я решил не возвращаться больше на эту тропу, которая чуть не свела меня с ума.

— Это как же?

— Очень просто. Два месяца выдерживал трогательную заботу врачей и нянек и раз пятнадцать ходил во сне в атаку. После каждой такой атаки меня еле живого поднимали с полу. Хотели было на ночь прикручивать к койке ремнями. А я сказал, что скорее выцарапаю себе глаза, чем соглашусь на такое позорище. И только одно компенсировало все мои муки.

— Что же, интересно?

— Встреча с вами.

Маша нахмурилась и, круто повернувшись, направилась к корпусу. Борисов не ожидал такого оборота, он заморгал глазами и догнал ее.

— Между прочим, — сказал он, загораживая дорогу. — На меня часто сердятся, хотя я вовсе не злой. И самое печальное, что сердятся женщины.

Маша строго взглянула на Борисова.

— Вас, товарищ лейтенант, кажется, ждут в палате. И меня ждут дела.

— Нас до самой смерти что-то будет ждать, это меня вовсе не удивляет. Но я хочу другое сказать. Представьте, с вашим братцем мы старые знакомые.

— Спасибо, — усмехнулась Маша, подумав, что Борисов опять шутит. — Может быть, приходилось встречать и мою троюродную тетку?

— Вот чего не было, того не было, — вздохнул Борисов. — А с Таракановым мы воевали около года вместе. К сожалению.

— Почему же к сожалению? — насторожилась Маша. Нет, на этот раз лейтенант не шутил.

— Длинная история. Заведешь — до вечера не кончишь. А вас ждут дела. Но я парень не гордый, расскажу, если надо. Только одно маленькое условие: спросите сначала его сами.

— Нет, вы такими загадками говорите. Пугаете меня… — Маша не на шутку встревожилась. Она поняла, что Борисов что-то знает о брате нехорошее. Она вдруг вспомнила туманные намеки Васьки Борова, первую нерадостную встречу с Геной, его странное поведение и безумный, отсутствующий взгляд.

— Хорошо, — почти шепотом произнесла Маша. — Я спрошу, — и пошла, терзаемая тревогой.

Борисов осуждающе покачал головой: и зачем ему надо было говорить Зориной об этом? Уж если проговорился, так не останавливался бы на полуслове. Возможно, там, под Мценском, тогда ничего страшного не произошло? Ну, не выдержали нервы…

Нет, чего уж оправдывать этого труса? И Борисову, хотя он и не переносил Тараканова, захотелось с ним встретиться. Все-таки хотелось узнать кое-что. Конечно, на откровенность рассчитывать нечего. Но любопытно даже то, как Тараканов поведет себя. Будет, наверно, молоть всякую чепуху…

После обеда Борисов уже стучался в дверь комнаты, бывшего однополчанина.

Тараканова все эти дни мучили боли в животе. Доводили до отупения. Сегодня утром ему вручили командировку, нужно было съездить на один из заводов-поставщиков. Когда Тараканов вышел из конторы, в голову ударила простая мысль: надо воспользоваться случаем и бежать. Так жить больше нельзя. Надо забраться куда-нибудь в глушь, сменить фамилию, отрастить бороду — родная мать не узнает. Кстати, на всякий случай гауптман любезно снабдил его лишними документами.

Подумав об этом, Тараканов даже испуганно оглянулся. Ему померещилось, будто он высказал эту мысль вслух. Но кругом все было спокойно, однако от этого легче не стало. Сейчас вспомнил, что начальник, вручая командировочное удостоверение, посмотрел на него пристально и как будто подозрительно. Может быть, он уже чувствовал неладное?

Поезд отходил ночью, и Тараканов решил немного соснуть. Лег на койку, не раздеваясь, прямо в сапогах. Каждый стук в коридоре настораживал: не за ним ли? Лежать больше не мог, сел на койке, сунул правую руку в карман, нащупал пистолет. Рядом сном праведника спал сосед, которого звали Петей. Почти двое суток парень простоял у станка и сейчас храпел так, что даже стало завидно.

В коридоре раздались чьи-то тяжелые шаги. Тараканов напрягся, сильнее сжал рукоятку пистолета. Опять все стихло. Тараканов облегченно вздохнул, но в это время в дверь постучали и, не ожидая разрешения, открыли. Бросилась в глаза фуражка с зеленым околышем, и это решило дело. «За мной!» — больно пронзила мысль. Ждать было бессмысленно. Нет, он еще хотел жить. А если сейчас возьмут, то наверняка поставят к стенке. И бегство под Мценском, припомнят, и старушку с дочерью.

Тараканов почти машинально выдернул руку из кармана и выстрелил в фуражку. Кошкой вскочил на подоконник, высадил раму и прыгнул вниз. Сосед, разбуженный выстрелом, не сразу сообразил, что произошло. Но, увидев на полу возле дверей лежащего лейтенанта, почувствовал, как тянет из вышибленного окна холодом, понял: случилось непоправимое. Парень кинулся было к двери, но к раненому уже подбежали уборщица и ремесленник из соседней комнаты. Тогда Петя, не раздумывая, торопливо натянул штаны, перемахнул через окно и бросился в погоню. Так и бежал босиком, в нательной рубахе. Тараканов уже скрылся за угловым домом. Парень побежал ему наперерез, через огороды. Расстояние значительно сократилось. Тогда Петя закричал:

— Стой, гадина!

Тараканов оглянулся и наугад выстрелил. Теперь его заметил комендантский патруль и тоже включился в погоню. Убегающий шарахнулся в сторону, взяв направление к плотине. Плотина сдерживала воды заводского пруда. Сейчас запоры ее были, наполовину открыты, и вода с пятиметровой высоты низвергалась вниз, кипела ключом и вливалась в стремительную речушку, делящую город пополам.

Тараканов почувствовал, что от погони не уйти: силы оставляли его. Дышал он, как загнанная лошадь. Вбежал на плотину, на секунду остановился и, закрыв от страха глаза, кинулся вниз головой в бурлящую пучину.

Для Раисы Петровны наступил самый трудный период. Надо было закончить подготовку детского дома к зиме, а многое было еще не сделано. Не хватало зимней одежды — Раиса Петровна шла в гороно, в торговые, и хозяйственные организации, звонила по телефону, ругалась, просила. Она понимала, что сейчас война, что трудности неимоверные, но нельзя же детей оставлять раздетыми на зиму! Еще летом для детдома заготовили дрова, но из леса их не вывезли, и Раиса Петровна хлопотала о транспорте. Совсем измоталась, осунулась. День-деньской жила этими заботами и личное горе отодвинулось, запряталось глубоко и лишь по ночам одолевало черной, безысходной тоской. Однако суждено было еще раз пережить волнение, связанное с судьбой дочери.