Раиса Петровна получила письмо из Брянска от неведомого Павла Ивановича Сухорукова. Павел Иванович извинялся за беспокойство, но считал своим долгом написать ей о дочери Елене Александровне Новиковой.
Павел Иванович писал далее, что узнал дочь Раисы Петровны в конце сорок первого года, когда она раненая находилась в Серединой Буде. Выздоровев, Елена выполняла задания подпольной организации, но была вместе с другими товарищами выдана гестапо провокатором. Подпольщики сделали все возможное, чтобы выручить арестованных, но, к великому сожалению, сделать этого не удалось. Тогда Елену вместе с другими гестаповцы увезли в Минск и там повесили.
«…Еще раз прошу глубочайшего извинения за боль, которую причинит вам это письмо, — заканчивал Павел Иванович. — Я всей душой разделяю ваше горе, дорогая товарищ Новикова, ибо сам за эту войну лишился двух сыновей. Но вы можете гордиться дочерью: перед лицом горьких лишений она не пала духом, держалась стойко и мужественно. Палачи ничего от нее не добились. Не они победили в этом единоборстве, убив девушку, а победила она, ваша дочь.
Склоняю свою седую голову перед ее мужеством и прошу вас как человек, проживший немалую и нелегкую жизнь, как коммунист, как товарищ по несчастью: не падайте духом, крепитесь, дорогая товарищ Новикова. Кровь наших детей, наши материнские и отцовские слезы, страдания народа не пропадут даром, они отомстятся. Они будут предвестниками грядущей жизни новых счастливых поколений, и народ никогда не забудет павших героев этой великой войны. Мужайтесь, дорогая товарищ Новикова. С глубоким почтением, преданный вам Павел Иванович Сухоруков».
Раиса Петровна плакала. Мрачной тенью встал перед нею лейтенант Тараканов. Кто он, этот подлый человек, игравший на святых чувствах матери? Как он смел прийти к ней, Раисе Петровне, и осквернить светлую память дочери?
Тогда-то и решила Раиса Петровна идти к Баталову. Она редко у него бывала. Секретарь принял ее сразу. Широкий в плечах, седой, с чуть выдающимся вперед подбородком и крутым морщинистым лбом, Баталов на первый взгляд мог показаться человеком замкнутым, молчаливым. Но вот он как-то совсем по-домашнему, добродушно начинает теребить щеточку седых усов, и этот простой жест меняет представление о человеке: нет, первое впечатление ошибочно!
Он стал расспрашивать Новикову о жизни, а Раиса Петровна молча подала ему письмо Сухорукова. И пока он читал, она задумчиво смотрела на статуэтку каслинского литья, стоявшую на столе у секретаря, и не видела ее. Опять одолевали слезы.
— Да, — вздохнул Баталов. — Дорогой ценой достается нам победа, ох, какой дорогой ценой. Я очень тебе сочувствую.
— Благодарю. — Раиса Петровна взяла себя в руки. — Но я не о горе своем пришла плакаться, хотя и тяжело мне. Сейчас везде горе. Месяца два тому назад, а может больше, пришел ко мне некто Тараканов, раненый лейтенант. Я тебе об этом говорила. Он принес Аленкины документы и сказал, что был очевидцем смерти дочери, на Десне, в сорок первом году. Я поверила, я не могла ему не поверить. И вот это письмо. Его мог написать только человек большой души, человек, который знал мою Аленку. Но кто же тогда этот Тараканов?
— Любопытно! — отозвался Баталов и постучал карандашом по столу. — А не может так получиться: Тараканов мог действительно быть свидетелем тяжелого ранения вашей дочери. Подумал, что ее убило.
— Но он мне говорил, что она умерла у него на руках, он сам ее похоронил.
— Да? Тогда другое дело.
— Вот я и пришла к тебе, не знаю, что делать, но я уверена в одном — это проходимец или враг.
— Где же он теперь, этот Тараканов?
— Не знаю. Слышала, будто работает в заводоуправлении.
— Любопытно, — снова произнес Баталов и снял телефонную трубку. — Рагозина. Николай Андреевич? Баталов. Здравствуй. Вот какая история… — и он вкратце изложил невидимому собеседнику то, что поведала ему Раиса Петровна.
Рагозин что-то долго рассказывал Баталову и, видимо, неприятное, ибо секретарь морщился и громко пощелкивал карандашом о настольное стекло. Наконец он повесил трубку и некоторое время сидел молча, вертя в руках карандаш. Но вот он посмотрел на Раису Петровну и сказал глухо:
— Часа два тому назад Тараканов застрелил одного лейтенанта из госпиталя, кажется, однополчанина. Пытался убежать, но наткнулся на патрулей. Понял мерзавец, чем это пахнет и бросился с плотины вниз головой. Из воды вытащили уже мертвого.
4
Мчится поезд. Мчится на запад, туда, где день и ночь грохочут бои. Дробью постукивают на стыках рельс колеса: впе-ред, впе-ред, впе-ред. За окнами — кромешная тьма. За годы войны люди привыкли жить в темноте, настороженно, чутко. Стекла окон наискосок сечет осенний дождь. Холодно, сыро сейчас в окопах. А в купе тускло светит лампочка вполнакала. Спят пассажиры. Не смыкает глаз лишь Анатолий Соколов.
Он лежит на верхней полке на спине, заложив руки за голову. И первые думы — о Нине. Не может о ней не думать: слишком велико ее обаяние, слишком горяча любовь. Да, за этот месяц стал Анатолий богаче, старше — познал настоящую любовь. Нина обещала ждать. Да, ей можно верить: она твердая, верная, она замечательная.
Думает Анатолий и об отце. За последние годы сдал сильно. Вечер перед отъездом допоздна просидели вчетвером — отец, сестра, он и Нина. Многое было загадано на будущее. Врезались в память слова отца, сказанные с грустью, человеком, чувствующим, что жизнь прожита и ждать нечего.
— Тяжело мне, пойми, сынок, — сказал отец. — Я все время только о тебе и думаю. От тебя три месяца писем не получал — покой потерял, все немило стало. Ты приехал — будто свет в окошке, а вот ненадолго. Тебе надо ехать. Надо, я это понимаю. Но чует мое сердце: последняя это встреча.
— Папа! — с горечью перебил Анатолий.
— Плохо себя чувствую, не доживу до светлого дня, до новой встречи с тобой. И скажу сейчас: живи, как начал. Ты хорошо начал. Я спокоен за тебя. Возвращайся с победой и помни: вся моя жизнь, все мои помыслы, все заботы были посвящены вам, моим детям. Знаю, вижу: любишь ты Нину. — Нина потупилась, покраснела. — Я знаю ее, знал ее отца, знаю мать. Хорошая семья, хорошая девушка. Вот тебе мое отцовское благословение, — он поцеловал в лоб Анатолия и Нину. Непролитые слезы блестели в глазах отца. Милый, родной до боли…
…Поезд мчится и мчится в осенней ночи, однотонно выстукивают колеса: впе-ред, впе-ред. И это постепенно убаюкивает Соколова, мысли начинают путаться и рваться.
И Анатолий засыпает.
А в это время Маша Зорина сидит в приемном покое госпиталя и ждет. Двое суток не отходила она от тяжело раненного в грудь лейтенанта Борисова, двое суток не смыкала глаз и до последнего денечка перебрала в памяти всю свою жизнь. Слез у нее не было: выплакала. Ей было по-человечески жаль брата, того, которого знала до войны. И таким — беззаботным и общительным — останется он в ее памяти на всю жизнь. А здесь встретила чужого человека, он даже внешне очень изменился. Этого человека она не жалела и с ужасом думала о том, какая бездонная пропасть легла между ее братом и этим неврастеником с безумными глазами.
Всего лишила ее война — дома, родных, радостей, оставив взамен только одно — горе. Но она не поддается ему, у нее хватит сил выдержать невзгоды. И, может быть, не имел бы для нее последствий последний разговор с Борисовым, если бы не это несчастье. Жизнь снова обрела смысл. Надо было выходить Борисова.
Сегодня она порядком напугалась, когда Борисову сделалось хуже. Он задыхался, ничего не видящие глаза округлились. Маша подняла на ноги врачей, и вот уже второй час они не отходят от него. То и дело бегает озабоченная дежурная сестра. Маша порывается к ней, но та ничего не замечает.
Проходит еще полчаса, и дверь палаты открывается. Выходит усталый врач, пряча в грудной карман гимнастерки очки. Халат у него распахнут. Он проходит мимо, не удостоив Машу взглядом, скрывается в коридоре. За ним спешит маленькая черноволосая женщина — дежурный врач.
