— Третий месяц. Ни строчки, ни полстрочки.

— Я думала, мне только не пишет, а вам-то…

— Не знаю, что и подумать. Может, говорю, на задании каком, а? Послали куда-нибудь, откуда нельзя писать.

— А может, правда? — ухватилась за эту мысль Нина. — Может, к партизанам?

— Вот и я думаю.

Старик звал в гости, Нина обещала прийти, и всю дорогу думала об этом разговоре. Как это ей не пришла в голову такая простая мысль? Ну, конечно же, его послали туда, откуда нельзя посылать письма.

И спокойнее стало на душе.

Подходя к дому, Нина, к своему удивлению и радости, увидела на завалинке мать: первый раз после потрясения она вышла на улицу. Значит, дело пошло на поправку.

Нина поправила на матери шаль и вошла в дом. Поужинала. Достала старые письма Анатолия, задумалась.

…С Анатолием Соколовым и Андреем Колосовым она училась в педучилище. Все трое дружили: готовили вместе уроки, ходили в кино, танцевали, развлекались. Большее время Нина проводила в их компании. Только на третьем курсе заметила, что друзья стали отдаляться от нее, часто ловила на себе их странные, особые взгляды. Она поняла: повзрослели, кончилось детство.

Однажды на уроке физкультуры произошел случай, который подсказал Нине многое. Отрабатывали упражнения на турнике. Первым начал крутиться Колосов, у него получилось неплохо. Но у Анатолия получилось лучше: фигура была слаженнее, стройнее. В завершение Соколов решил блеснуть, показать, так сказать, «высший пилотаж», «солнце», или, как шутили ребята, «мах на солнце, бух на землю». Так оно и получилось: ослабели руки и Анатолий упал. Нина сначала не сообразила, что произошло. А когда поняла, у нее застучало в висках, в глазах помутилось, и ей стало плохо. Все кинулись к турнику, а Нина осталась на месте, и ей стоило большого труда перебороть слабость. Она тоже подошла к пострадавшему и смотрела на него полными слез глазами. К счастью, слез никто не заметил. Анатолий отделался легким ушибом. Когда Нина поняла, что с Соколовым ничего особенного не случилось, она выбежала из спортзала, спряталась в углу под лестничной клеткой и проплакала там до самой перемены.

С тех пор и началось самое удивительное: она поняла, что любит Соколова.

Ох, если б не война… Она началась, когда они сдавали последний выпускной экзамен.

…В окно постучала мать. Нина встряхнулась и раскрыла створки:

— Что, мама?

— Сходи-ка ты, доченька, на завод. Витька-то, поди, есть хочет. С утра ничего не ел, а ему, почитай, еще ночь работать.

С заводом у Нины было связано много хорошего. Бегала туда маленькой девчонкой, носила отцу обед. Когда подросла, с одноклассниками бывала на экскурсиях. В прошлое лето многие учителя ездили в колхоз, помогали убирать хлеба, а Нина пошла в цех, научилась работать на токарном станке.

…В проходной Нину встретил вахтер Антон Антонович, старичок с седенькой, клинышком бородкой, старинный приятель ее отца.

— Нинушка?! — обрадовался старик. — Долго тебя не видно было.

— Работала, дядя Антон.

— Работа — она всем забота. Трудная, слыхал, у тебя работа.

— Что вы, дядя Антон! — смутилась Нина. — На заводе труднее.

— Оно как сказать, — Антон Антонович пощипал бородку, качнул головой. — Тяжело здесь, слов нет. Да ведь металл-то, он без души, ошибешься — поправишься. Ну-ка ты ошибись, а?

— Всякое и у меня бывает.

— Плохо, коли всякое. Не хвалю, — и, желая переменить разговор, спросил: — Юрьевна как?

— Поправляется.

— Вот и слава богу. Как-нибудь днями наведаюсь. Виктору? — кивнул он на узелок. — Вали давай. В обход норови, а то напорешься на начальника охраны, вредный он у нас. Не посмотрит, что ты наша, заводская. Попадет на орехи обоим.

Нина благополучно добралась до цеха, вошла в корпус и сразу попала в царство шума, металлического визга, лязга.

Нина шла по проходу, образованному рядами станков, посматривала по сторонам. Вот у фрезера еле виден мальчик-рабочий. Он еще мал ростом — ему сделали подставку из ящика. Рядом маячит красная косынка: да ведь это же Шурка Волкова, комсомольский секретарь, первая Нинина наставница по токарному делу.

А налево склонился над станком Игнат Савельевич, фамилию его Нина забыла. Перед войной ушел на пенсию, а теперь снова вернулся в цех.

Мастер Данила Вавилыч, шестидесятилетний кряжистый старик, дядя Андрея Колосова, недалеко от конторки пробирал паренька. Про таких стариков говорят, что это люди самой нестареющей породы, они валятся сразу — неожиданно и страшно, как дуб.

Когда Нина приблизилась, то увидела в руках у Данилы Вавилыча деталь, отдаленно напоминающую корпус гранаты.

— Что мне с тобой делать, Левашов? Пожалуй, домой придется отправить. Третью деталь запорол.

— Нечаянно, Данила Вавилыч, честное комсомольское, нечаянно.

— А мне легче от этого? Скажи бригадиру, что я отпустил тебя отдыхать.

— Данила Вавилыч!

— Что Данила Вавилыч?! — рассердился мастер. — Делай, что я сказал.

— Не пойду! — упрямо сказал паренек, глаза его подозрительно засверкали, а измазанное машинным маслом лицо покраснело. — Вы Кольку Спирина отправьте, а я еще не устал. Нечаянно это у меня.

— Левашов! — прикрикнул мастер.

Левашов круто повернулся и направился к станку. Вавила Данилыч тяжело вздохнул. Нина взглядом проводила паренька до станка и тут заметила Виктора. «Без подставки работает, — подумала она. — Стесняется попросить. Боится показаться маленьким».

— А-а! — устало улыбнулся мастер, заметив Нину. — Видела орла? Истинный орел! Узнали сегодня про срочный заказ, никого выгнать из цеха не могу. А ведь молокососы, мамкино молоко еще на губах не обсохло. Шурка Волкова взбаламутила всех. Сначала комсомольцы остались, а за ними все. Даже дед Игнат и тот за комсомольцами угнаться хочет. Беда прямо с ними. Ты зачем?

— Виктору вот ужин принесла.

— Иди в контору, пришлю сейчас. Устали мои орлы, — вздохнул Данила Вавилыч, и Нина увидела, что и сам мастер осунулся, постарел: тоже устал. — Им бы, пострелятам, в школе учиться, а они заместо отцов у станков работают. Тяжело, а надо. Надо! — и он зашагал к Виктору грузной, медленной походкой.

Виктор согласился идти в контору неохотно, все порывался поужинать у станка, но Данила Вавилыч строго прикрикнул на него, и Виктор притих.

Нина смотрела на худощавое лицо брата, на замасленную спецовку и думала о том, что хорошо бы Виктору сейчас выкупаться в озере и вдоволь поспать. Она спросила:

— Ты чего подставку не просишь?

Виктор кольнул сестру презрительным взглядом и усмехнулся:

— Нужна она мне!

— С ней легче, а то приходится тянуться, напрягаться и устаешь сильнее.

— Сам знаю, как лучше.

— Эх, токарь, ты, токарь, — грустно улыбнулась Нина и поерошила у него волосы.

— Хватит тебе, — рассердился Виктор и, отодвинув порожнюю тарелку, вытащил кисет и принялся скручивать «козью ножку».

— Вот ты и курить стал для солидности, — заметила Нина. — Лучше бы не курил.

— Жалко, что ли?

— Не жалко. Кури, пожалуйста. Кисет-то тебе кто подарил?

— Подарили, — улыбнулся Виктор, вытащил «Катюшу» и стал высекать огонь. Прикурив, он ушел к станку. Нина собрала посуду в узелок, поблагодарила Данилу Вавилыча и отправилась домой.

Возле выхода ее окликнули. Нина оглянулась. Навстречу спешил военный. У него не было погон, левый пустой рукав гимнастерки был заправлен за ремень.

Электрический свет падал военному в затылок, лицо было в тени, и Нина никак не могла узнать, кто это. Военный радостно протянул руку:

— Здравствуй, Нина! Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуйте, — Нина неуверенно пожала военному руку, все еще не зная, кто это, и вдруг у нее дрогнуло сердце.

— Андрейка! — воскликнула она, готовая расплакаться. — Ты ли это, Андрейка?!

— Собственной персоной.

— Постарел? Или возмужал? Не пойму. Здесь работаешь?

— Нет, — покачал головой Андрей. — Гость. Заказчик.