— Где же ты теперь?

— В Светиловке. Работаю в райкоме партии.

— Вот ты какой! — удивилась Нина. — Чего же здесь стоять? Идем. Может, к нам зайдем? Мама рада будет.

— Не возражаю. Я ведь все равно бы к вам забежал, — сказал Андрей. — Ты обожди меня. Я сейчас только до Данилы Вавилыча добегу.

Через час Андрей был у Нины.

Нинина мама, или, как ее все привыкли называть, Юрьевна, прослезилась, когда увидела Андрея, поцеловала его в лоб. Как-никак, а а Колосов был в этом доме своим человеком. Нина вскипятила самовар, они вдоволь напились чаю. И когда Юрьевна ушла за печку, где стояла ее койка, Андрей спросил:

— Как живется, Нина?

Она вздохнула.

— Не сладко, Андрюша. И какая наша жизнь: живем, думаем о тех, кто там, на фронте. Что о себе можно сказать? Два года работала в школе, а этим летом горком послал в детский дом. Другой раз так подступит к сердцу, такая возьмет тоска, что взяла бы да бросила все и убежала в армию. Я чуть и не убежала — в добровольческий танковый корпус. Не взяли.

— Там труднее.

— Знаю, зато на душе было бы спокойнее. А ты как?

— Как видишь, отвоевался. Теперь в Светиловке, инструктором райкома партии.

— А я почему-то всегда считала, что ты обязательно будешь учителем. Только учителем. Больше никем тебя и не представляла.

— Что поделаешь? — застенчиво улыбнулся Андрей. — Так уж случилось. Я и сам не думал стать партийным работником, а вот стал. Понимаешь, какое дело, Нина. Был я в своем взводе, кроме лейтенанта, единственным человеком, у которого за плечами десятилетка. И вот как-то само собой так получилось, что ко мне шли за советами, задавали вопросы, несмотря на то, что я был самым младшим. Но одно, что я учитель, хотя я и не работал им, — опять улыбнулся Андрей, — придавало мне в глазах других особый вес. Знаешь или не знаешь, а на вопросы надо отвечать, и мне подчас нелегко приходилось; но зато какое удовольствие я испытывал, когда мог хорошо и обстоятельно ответить. Меня приняли в партию и избрали парторгом роты. Коммунист-то я был еще очень молодой, а для парторга полагалось иметь стаж. Но комиссар батальона сказал, что солдаты признали меня своим другом, а это главное. Ты не подумай, я не бахвалюсь или что-то в этом роде. Это так и было, вот я тебе и рассказываю.

— А в моем представлении, Андрюша, партийные работники — это люди солидные, такие, знаешь, почтенные, ну, как, примерно, наш секретарь горкома Петр Наумыч Баталов: с усиками, седой, такой неприступный вроде бы, а все-таки добрый, душевный. Такому не хочешь, да всю душу выложишь. Ну, да ладно. Наверное, я и в самом деле еще девчонка, ничего-то в жизни не понимаю. Но ты мне скажи, Андрюша, только не подумай что-нибудь такого: семьей обзавелся или нет еще?

Андрей невесело усмехнулся, кивнул головой:

— Успел.

— Ой, как хорошо! Какой ты молодец!

— Да, молодец-то я, Нина, молодец, — сказал с грустной иронией Андрей. — Только не совсем.

— Что же так? Только ты, Андрюша, на мою назойливость не обижайся. Это я на правах друга. Все-таки мы давно не виделись, а о друге хочется знать, если не все, то хотя бы побольше.

— Я и не собираюсь таиться. В сущности, друзей у меня мало, а таких близких — ты да Толька Соколов. Что-то я давно о нем ничего не слышал.

— И я о нем тебе едва ли что сумею нового рассказать. От него уже три месяца нет писем. Видела дядю Васю; они тоже не получают писем. Вот ты, Андрюша, знаешь военную жизнь, скажи мне: могут ли его послать на какое-нибудь задание, откуда нельзя писать письма?

— Как тебе сказать? — задумчиво проговорил Андрей. — Со мной такого не было, но на войне всякое может быть…

— Как всякое? — встревожилась Нина. — Ты уж говори яснее!

— Скажем, могли его переправить за линию фронта.

— К партизанам? — облегченно вздохнула Нина, и в карих глазах вспыхнул огонек надежды.

— Ох, Андрюша, если б ты знал, как я переживаю за Толю. Порой снятся кошмарные сны. Будто Толя раненый лежит, лицо в крови, пить просит, а я вижу и почему-то никак к нему не могу подойти. Хочу подойти, а ноги будто в землю вросли, с места не сдвинуть. Последнее письмо такое он прислал, что я читала и плакала, как дура. Вот как ты же говоришь, на войне, мол, всякое бывает, так что ты, Нина, не волнуйся особенно, а война кончится, приеду к тебе и заживем на славу.

— Да, — задумчиво проговорил Андрей. — Не только на войне всякое бывает. Что я тебе могу ответить на твой вопрос? Кажется, женился я, Нина, неудачно.

— Ой, Андрюша!

— Да, неудачно. Женился и скоро понял, что люблю другую. Лида, моя жена, эвакуировалась в Светиловку из Ленинграда и остановилась на квартире у моей матери. Вернулся я из армии, скоро заболел. Осень тогда выдалась дождливая, а меня послали в колхоз уполномоченным, там я основательно простудился, да еще вдобавок на култышке образовался свищ. И вот я пролежал в больнице месяца три, тогда-то особенно близко узнал Лиду, подружился с нею и думал, что полюбил. Около двух недель лежал без памяти, и Лида почти не отходила от моей койки. Потом она рассказывала про Ленинград, про свою семью. Ну, а чаще читала мне книги или я ей рассказывал что-нибудь из фронтовой жизни. Она чутко следила за мной и, если видела, что устал, перебивала мой рассказ или незаметно уводила в сторону. Я понимал это, но не сердился, а, наоборот, думал: какая она славная, отзывчивая девушка.

Выписался из больницы, пришел домой, а Лиды там уже не было. Она перебралась на другую квартиру. Я оценил ее такт. Жить под одной крышей, когда в отношениях назревало большое и сложное чувство, было невозможно. Встречались при всяком удобном случае. Тихими весенними вечерами любили бродить за околицей, уходили на косогор, за деревню, садились возле березки и мечтали. И вот однажды у той березы застал я Лиду в слезах. Она рассказала мне, что к ней пристает один тип, Пролубников его фамилия, что он ее вчера очень обидел. У меня внутри все задрожало, я даже поразился, насколько глубоко задел меня Лидии рассказ. Кажется, тогда я сам себе сказал: да, это и есть настоящая любовь. Через неделю мы поженились. А теперь я раздвоился, Нина! — И Андрей поведал ей об Анюте Тюшняковой. В открытое окно тянула зеленую лапу черемуха. В глубине садика зачирикали воробьи. Наступило утро.

Нина сидела, подперев кулаками щеки. На Андрея смотрела с нескрываемой жалостью и нежностью.

— Как же ты теперь? — тихо спросила Нина. — Лида ведь любит тебя.

Андрей опустил голову, побарабанил пальцем по столу и ответил:

— Не знаю, Нина. Сейчас ничего не знаю. — Андрей грустно улыбнулся: — Было и потрудней, но проще. А это — непонятная трудность, как из нее выпутаться — не знаю.

— Послушай, Андрюша, а ты Анюту полюбил по-настоящему? А то у тебя, может, тоже просто увлечение?

— Не знаю, Нина. Я сейчас ничего не знаю.

— И в самом деле, — согласилась Нина. — Поживешь — увидишь.

В сенцах послышались шаги, и в комнату ввалился Виктор, с испачканным лицом, усталый, безразличный ко всему. Неловко стянул спецовку и, не сказав никому ни слова, лег спать.

— Наработался, бедняга, — с нежностью сказала Нина и поглядела в окно. — Вот и ночь кончилась. Как быстро! А спать совсем не хочется.

— Мне, пожалуй, уж пора. Может, пройдемся вместе, Нина?

— Пройдемся! — задорно кивнула головой Нина. — Утро такое замечательное. И тихо, и пустынно, и светло. Пойдем, Андрюша!

Она проводила его на вокзал. Когда Андрей уехал, помахав на прощанье фуражкой, Нина почувствовала себя счастливой оттого, что у нее еще все впереди, что у нее хотя и маленькое, но счастливое прошлое, о котором они так много и тепло вспоминали нынче.

С вокзала Нина прошла в детский дом: надо было снова возвращаться на «грешную землю».

Ниной овладело беспокойство и какое-то неясное, подавленное настроение. Иногда целыми днями ходила под тяжестью смутной щемящей тревоги. Казалось Нине, что она сегодня должна была сделать что-то значительное, но не сделала и не сделала потому, что никак не могла вспомнить, что именно. Она стала невнимательна к работе, уже не занимала ребятишек так, как старалась вначале.