Алика это устраивало: ему никто не мешал пропадать целыми днями. Васек же, очень впечатлительный и ласковый, тенью ходил за Ниной, смотрел ей в глаза и словно спрашивал: «Нина Васильевна, отчего вы не обращаете на меня внимания? А как было хорошо, когда вы с нами ходили в лес, играли, читали книжки». Однажды Нина встретилась со взглядом мальчика и вздрогнула. В глазах Васька было столько упрека, преданности и мольбы, что Нина тут же прижала стриженую головенку мальчика к себе, и у нее невольно навернулись на глаза слезы. Это были слезы жалости к несчастному мальчику, слезы необъяснимого отчаяния и жалости к самой себе. Бывают в жизни человека такие горькие моменты, когда хочется многого, значительного, а добиться этого нельзя. Тогда хочется чувствовать рядом плечо друга, хочется все ему высказать, излить душу, чтобы часть сомнений передать ему, почувствовать его поддержку. Но такие друзья у Нины далеко. Мать бы ее не поняла. Раисе Петровне Нина боялась открыться. Нет, она — директор, хороший, справедливый человек, умный, но, как ей откроешься ни с того ни с сего?

А этот Васек с его укоризненно-ласковым взглядом тронул Нину за душу.

— Ну, что ты, Васек? — тихо спросила Нина.

— Нина Васильевна, ребята говорят, будто вы от нас уйдете.

— Как уйду? — поразилась Нина. — Кто так говорит?

— Алик и Коля.

— Это неправда, Засек.

— Я и не верю, Нина Васильевна.

— И хорошо. Ну, иди, иди.

Васек медленно побрел от Нины на берег, на котором баловались ребята, купались, брызгались, галдели. В сторонке, скрестив на груди руки, стояла воспитательница другой группы и молча наблюдала за ребятами. Нина, глядя вслед мальчику, вспомнила, как недавно увидела у Васька спину. Тогда он подошел к озеру, скинул рубашонку, и у Нины похолодело сердце: вся спина была в лиловых рубцах, живого места не осталось. Это следы ранений. Попал Васек под бомбежку, в больницу привезли еле живого. Никто не надеялся, что он выживет, а он наперекор всему выжил. При бомбежке он и потерял свою мать.

Васек ласковый, привязчивый, не то, что Алик — этот нелюдим, он всегда смотрит так, словно бы приготовился обороняться. Алику немало пришлось поскитаться по прифронтовой полосе. Взрослым было не до него, не всякий раз догадывались мальчика покормить, еду приходилось добывать самому, а за самовольство частенько попадало.

Но откуда он взял, что она, Нина, должна уйти из детдома, бросить свою группу? «Ну, погоди, негодник, — сердито подумала Нина. — Я тебя заставлю меня уважать» — и пошла искать Алика. Но мальчика нигде не было, и это взвинтило Нину окончательно. Она с нетерпением дождалась вечера и, когда Алик появился, сказала ему, еле сдерживаясь, чтоб не раскричаться:

— Учти, с завтрашнего дня ты будешь сидеть в комнате. Все пойдут на озеро, в лес, а ты будешь сидеть здесь.

Алик рукавом вытер нос и невозмутимо ответил:

— А я убегу.

— Это мы посмотрим, — проговорила Нина, и все в этом мальчике стало ей неприятным: и курносый облупленный нос, и непокорный русый вихорок на макушке, и черные, как угольки, глаза, и рубашка, вылезшая из-под штанишек.

— Умываться и спать!

Алик словно того и ждал: он сорвался с места, побежал по коридору, чуть не сбил какого-то мальчишку. Но прежде чем зайти в комнату, оглянулся, и Нине почудилось, что он хотел ей показать язык: такая у него была вызывающая мордочка. Она в упор посмотрела на него. Алик юркнул за дверь.

Нина выполнила угрозу: на следующий день не разрешила ему никуда уходить и зорко следила, чтобы Алик не убежал. Так она его держала три дня. На четвертый Нину позвала Раиса Петровна и, когда девушка вошла в кабинет, молча кивнула на телефонную трубку, которая лежала на столе. Нина взяла трубку в недоумении: кто же это мог ей звонить — и сказала:

— Я вас слушаю.

— Кто говорит? — спросила трубка бодрым мужским голосом.

— Воспитательница Логинова.

— С вами разговаривает ранбольной лейтенант Борисов. Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант.

— Скажите, что с Аликом?

— С Аликом? — Нина мельком взглянула на Раису Петровну, но та что-то писала, как будто ее вовсе не интересовал этот разговор. — А зачем он вам нужен?

— Как это зачем, дорогая? — изумился Борисов. — Раз я спрашиваю, значит нужен.

Нина нервно покусала губу и с расстановкой, внутренне торжествуя, что, наконец-то выяснилось, куда ходит Алик, произнесла:

— Вот что, товарищ лейтенант. Алик к вам больше не придет!

Но тут Раиса Петровна подняла голову, сняла очки и укоризненно посмотрела на Нину. Нина покраснела и поспешно добавила в трубку:

— Один он больше не придет.

— И чудесно! — обрадовался невидимый лейтенант. — Зачем ему одному идти? Приходите вы с ним, и порядок в танковых частях.

Нину рассердила эта фамильярность. Она с досадой бросила трубку на рычажок и повернулась, чтобы уйти.

— Присядь, пожалуйста, я сейчас кончу, — сказала Раиса Петровна. Нина поняла: от разговора не уйти.

Новикова кончила писать, отодвинула в сторону бумаги и сняла очки, положив их на стол кверху дужками. Без очков Раиса Петровна была не такой официальной, строгой; казалась просто усталой пожилой женщиной. Устала она от работы, от горя устала, но не сдается: упрямо светятся еще молодые глаза, суровая, волевая складка легла между бровей.

Раиса Петровна начала прямо без обиняков:

— Ты чего ж, голубушка, хандрить начала? Надоело? — Нина наклонила голову, отрицательно покачала головой. — Я все думаю: похандрит и перестанет. А у тебя чем дальше, тем больше. Не годится так, возьми себя в руки.

«Вот начнет сейчас читать мораль», — с неприязнью подумала Нина и вздохнула.

Но Раиса Петровна мораль читать не стала. Нина облегченно подумала: «Слава богу, пронесло», — и торопливо вышла из кабинета. Уже в коридоре спохватилась — надо было рассказать Раисе Петровне о том, что делается на душе. А что, собственно, рассказывать-то? Смутно, неспокойно, а рассказывать не о чем.

Раиса Петровна несколько минут сидела в задумчивости. Давно порывалась поговорить с девушкой по душам, да все не получалось: то было некогда, то чувствовала, что внутренне не готова к такому разговору.

На улице Раису Петровну поразило обилие солнца. Успокаивающая тишина царила вокруг. Даже озеро будто окаменело. Не слышно голосов. А на берегу, чуть в отдалении от детского дома, там, где весело зеленел молодой березнячок, она увидела Нину: девушка сидела на камне, обхватив колени руками и грустно смотрела на озеро. «Да, завтра же с ней надо побеседовать. Неладное творится с девушкой», — подумала Новикова.

Но ни завтра, ни послезавтра поговорить не удалось. Все эти дни пришлось заниматься хозяйственными делами. Был в детдоме завхоз, но это была такая тихая, слабая женщина, что Раисе Петровне волей-неволей приходилось все делать самой: и хлопотать о дровах на зиму, осаждая шефов, и о новом белье для детей и о другом, так необходимом в повседневной жизни детского дома. А тут еще прибывало пополнение: надо было приготовиться к приезду новеньких.

Через несколько дней директор поехала на вокзал за вновь прибывшими. Десять мальчиков, которых перевели сюда из другого детского дома, были одеты неряшливо, кто во что горазд. Сопровождала их женщина неопрятного вида: шея грязная, нечесаные завитые волосы превратились в сосульки. В ответ на недовольство Раисы Петровны она назвала ее матушкой, призвала к спокойствию, ибо, как она выразилась, война есть война, а сироты есть сироты; за всеми не усмотришь, а смотреть за одним нет расчета: другие обидятся.

Новиковой стоило большого труда сдержать себя и не отчитать эту легкомысленную неряху: с этакой и взятки гладки. Лишь подивилась: как это ей доверили сопровождать детей?

Новые мальчики теснились кучкой у машины. Возле них стояли Алик и Васек: их Раиса Петровна взяла к себе в помощники. Алика взяла для того, чтоб поближе узнать мальчика и помочь Нине, а Васек сам напросился. Он так посмотрел на Раису Петровну, что она не нашла сил отказать ему. Алик хмуро глядел на вновь прибывших. А Васек то и дело порывался подойти к ним. От новеньких отделился самый высокий, с бледным лицом и маленькими глазами. Он был, по-видимому, самым храбрым. Васек шагнул ему навстречу. Но самый храбрый не принял мирного предложения Васька, скривил губы и процедил сквозь редкие зубы: