Так и шло время.

Ранним июльским утром Андрей Колосов на попутной подводе приехал в колхоз «Победа». Всю дорогу убеждал себя, что в «Победе» нужно обязательно потолковать с коммунистами, узнать настроение, посмотреть, как идет подготовка к уборке, хотя всего две недели назад был здесь и знал обстановку. Просто хотелось повидать Анюту. Но в этом он не сознался бы и самому себе.

Забежав на крыльцо, остановился. Может быть, пока не поздно, повернуть и уехать домой? Он знал, что так и надо сделать. Но глубоко вздохнув, решительно открыл дверь, вошел в правление, шагнул к двери председательского кабинета и снова остановился.

Еще не поздно. Вернись, Андрей! У тебя жена и скоро будет ребенок.

Не вернулся, вошел в кабинет. Анюта, увидев Колосова, обрадовалась, поднялась навстречу, крепко пожала руку.

— Гордец, — сказала она, не скрывая радости. — И знаться с нами не хочешь! Вторую неделю глаз не кажешь.

— Пути не было.

— Не оправдывайся! — погрозила ему пальцем. — Нехорошо оправдываться. Посиди немного. Я вот с этим изобретателем разберусь.

Андрей лишь сейчас заметил Кольку Саломатина, прославившегося осенью на весь район. Перед прошлогодней уборкой Колька окончил курсы трактористов и возгордился. Но беда в том, что никто, особенно девушки, не хотел считать его настоящим трактористом. Девушки над ним смеялись. Однажды у колесного трактора отказал мотор, и бедный парень не знал, что делать. Сначала с видом знатока обошел вокруг машины, потом залез под нее, стучал о гайки ключами, копался в моторе. А трактор не заводился. Девушки, работавшие на комбайне, который водил Колькин трактор, подняли тракториста на смех. Колька убежал со слезами. Когда же приехал механик из МТС, он в одну минуту устранил неполадку, но при всех не сказал какую, жалея парня. Дело оказалось пустяковым: засорился карбюратор. Саломатин, затаив обиду на насмешниц, грозился, что когда-нибудь удивит всех. Тогда он сам вдоволь посмеется над девушками.

Начались дожди. Комбайнами убирать стало невмоготу. И Колька действительно отличился. Помог случай. Однажды Колькина соседка Дарья везла на тачке дрова. Деревню пересекал тракт, и по нему тачка катилась хорошо. Но стоило соседке свернуть в сторону, к своему дому, как тачка погрузилась в грязь, и сколько Дарья ни старалась сдвинуть ее с места, не могла. Дед Афанасий с шумом распахнул окно своего дома и обругал недогадливую женщину:

— Дурная твоя голова, Дарья. Ни рукам, ни ногам покоя не дает. Кто же в такую грязь на тачке ездит, а? Ну, кто ездит? Ненормальные да бабы.

— И чего раскричался? Взял и помог бы.

— Экая ты бестолковая. У тебя эвон в подворотне железина мокнет. На этой железине волоком и дотащишь.

Дарья послушалась и благополучно доволокла дрова до дому. Колька посмеялся над соседкой и забыл бы про этот случай. Но на другой день состоялось комсомольское собрание: судили-рядили, как ускорить уборку. Саломатин предложил тащить лобогрейку трактором. Его просмеяли, зачем-то помянули веснушчатый нос, как будто Колька был виноват в этом. Дома же вдруг осенила простая мысль. Что если к комбайну приспособить лыжи? Уволокла же Дарья на железном листе дрова, а на тачке застряла. Боясь, что над ним снова посмеются, Колька рассказал о своей догадке только Анюте: она к нему относилась, как к равному, и Кольке это льстило. Тюшнякова ухватилась за мысль — дело закипело. Лыжи сделали широкие и легкие. Кузнец достал трос и отковал скобы. И комбайн, правда, с трудом, но пошел.

О Колькином предложении узнали в районе. «Саломатинские салазки» появились и в других колхозах, а про изобретателя напечатали в районной газете статью. Парень стал ходить гоголем — грудь колесом, на девушек и не смотрел.

Сейчас он, чуть повзрослевший, сидел в кабинете Анюты Тюшняковой. Русый хохолок топорщился на макушке, а нос облупился. Колька приглаживал непослушный хохолок, искоса поглядывая на незваного гостя.

Андрей присел. Анюта, с нескрываемой радостью поглядывая на Колосова, спросила Саломатина:

— Ты мне честно скажи, почему у тебя стоит трактор?

— Налажу, — пробурчал Николай.

— Когда?

— Завтра будет готов.

— Ну, смотри! — сказала Анюта и, повернувшись к Андрею, кивнула в сторону Саломатина. — Зазнался. «Саломатинские салазки» ему голову вскружили. Вообразил из себя бог знает кого.

— Ничего я не вообразил, — огрызнулся Николай.

— А ты помолчи. Девчонки от тебя ревом ревут, — еле заметная улыбка скользнула по усталому лицу Анюты.

— Сами лезут, сами дразнятся. Я им не конопатый, пусть не смеются.

— После сева какой-то прицеп изобретает. — Анюта улыбнулась: — Хотел вспашку, сев и боронование проводить в агрегате, в одно время.

Андрей рассмеялся.

— Чего вы понимаете? — обиделся Коля. — Ничего вы не понимаете. А я сделаю. До самого секретаря райкома дойду, а докажу.

Ушел обиженный. И только Анюта ласково улыбнулась Андрею, спросив: — Как живешь, Андрюша? — В кабинет заглянула женщина средних лет, с растрепанными волосами, та самая тетка Дарья, которую дед Афанасий научил, как легче довезти дрова.

— Звала председательница?

— Заходи и садись, тетка Дарья.

Тетка Дарья осторожно опустилась на, краешек стула, положила руки на колени. Руки были натруженные, грубые, жилистые: много нелегкой работы переделали на веку.

Анюта вздохнула:

— И до чего ты, тетка Дарья, опустилась. Обида берет. Посмотрю на тебя и диву даюсь: на кого ты надеешься?

— На кого же мне надеяться? Знамо дело, на себя.

— Я вчера табель просмотрела и за тебя стыдно стало: за полгода ста трудодней не выработала. На что жить будешь?

Тетка Дарья молчала, упрямо наклонив седеющую голову.

— На базар ездишь. Молоко и редиску продаешь. Думаешь, проживешь на том?

— Дети ведь у меня, — тихо, сквозь слезы, проговорила тетка Дарья. — Есть хотят.

— Дети?! — вдруг рассердилась Анюта. — А у Пролубниковой не дети? А у Самойловой не дети? А у других — не дети? Все работают. Они знают — без колхоза пропадешь. Для детей ничего не жалко, слышишь, тетка Дарья? Ничего не жалко! Сами недоедим, трудно, война идет, а для детей все найдем! Мы вот недавно на правлении выделяли фонды для детей. Всем выделили. Как дошла очередь до тебя — споры, ругань начались.

Анюта перевела дыхание. Тетка Дарья всхлипнула, еще ниже опустила голову.

— А ты не плачь, тетка Дарья. Лучше послушай да подумай, как дальше жить. Хотели бабы написать твоему мужу на фронт о твоей работе. Да спасибо Резепиной скажи, парторгу. Отстояла она тебя.

— Делайте, что хотите, — всхлипнула Дарья.

— Хотели бабы лишить тебя пособия: не стоит таким работницам давать. Да детей твоих пожалели. Они-то не виноваты, что у них такая мать.

— Дали? — подняла голову Дарья.

— Можешь получить. Но это в последний раз, слышишь, тетка Дарья?

— Родненькие мои, — прижала руки к груди Дарья. — Голуби вы мои… Спасибо. Век не забуду!

Она поднялась и не знала, что делать: то ли уходить, то ли еще благодарить Тюшнякову. Наконец она повернулась к двери и быстро вышла.

Анюта проводила ее сердитым взглядом, вздохнула и, улыбнувшись, спросила Андрея:

— Надолго?

— Проездом.

— Ну, нет! Я тебя сегодня не отпущу, — она лукаво посмотрела на него и взяла за руку. — И не вздумай возражать. Ты от меня не уйдешь. Обедал?

Андрей сознался, что нет.

— Тем более! Сейчас пойдем обедать.

Андрею было неудобно отказаться от приглашения и идти с Анютой не следовало. Но она имела над ним непонятную власть. На крыльце сделал попытку отказаться. Анюта посмотрела внимательно, укоризненно покачала головой. Андрей повиновался без слов.

Утром другого дня Колосов покинул гостеприимный дом Анюты Тюшняковой. До Светиловки решил добираться пешком, а может быть, подвернется попутная подвода.

Солнце осушило росу. Слабый теплый ветерок дул прямо в лицо. Неопределенно было на душе у Андрея: радостно и тревожно. Андрей пожалел, что он не поэт, что не может выразить свои чувства в словах.