За околицей он по шаткому мостику перешел ворчливую речушку, и тропка повела его на бугор. Там наклонила к земле колосья высокая рожь, тропинка вилась через поле к раскидистой березе, что одиноко высилась на перекрестке дорог. Местами рожь смыкалась колосьями над тропинкой. Андрей бережно раздвигал их. Они шуршали, цеплялись за гимнастерку усиками.

Возле березы Андрей прилег в тень на выгоревшую траву. Лег на спину, закинув руки за голову, и стал смотреть в светлую голубизну неба. Потом увидел жаворонка. Тот трепыхался над полем, пел веселую незатейливую песню. Вспомнился «Жаворонок» Глинки. Нежная, хватающая за сердце мелодия.

У Андрея с этим маленьким полевым певцом связано последнее воспоминание о фронтовой жизни. Это было в конце июня прошлого года в придонских степях. Полк зацепился за высоту. Перед нею, в синеватой дымке, раскинулись донские просторы, а позади, за увалом, катил синие воды Тихий Дон.

Утро занималось теплое. Покорно склонил к земле седые космы ковыль. Андрей вылез из окопа, сорвал пучок ковыля и тут услышал в глубокой выси жаворонка. Колосов закинул голову и увидел, как пернатый певец, трепыхая крылышками, камнем полетел вниз и снова взмыл ввысь, старался удержаться на одной высоте. Многие солдаты с улыбкой следили за ним.

Наблюдатель доложил о приближении противника. Враз посуровели лица солдат. Андрей прыгнул в окоп. В это время над головой что-то оглушительно треснуло: Андрей не скоро сообразил, что фашисты бьют осколочными снарядами. Получилось так, что взрывной волной ударило жаворонка и он замертво упал на бруствер окопа. Андрей, не раздумывая, вылез и взял еще теплое тельце птицы. Спустившись в окоп, Колосов покачал жаворонка в руке, думая, что тот отойдет. В это время на окопы обрушился шквал артиллерийского огня, помрачнело солнце, кто-то громко вскрикнул. Андрея отбросило в сторону, и он потерял сознание.

…Очнулся в тишине. Продолжалось все то же погожее утро. Андрей лежал на носилках, укрытый до подбородка плащ-палаткой; он никак не мог сообразить, что же, собственно, с ним приключилось. Сразу ощутил, что в левой руке судорожно бьется теплое тельце жаворонка. Андрей даже удивился: «Неужели я так крепко держал птицу, что не выпустил ее при ранений?» Хотел поднять руку, посмотреть, но стоило пошевелиться, как острая боль в левом плече лишила его сознания. Позднее, в госпитале, Андрей просыпался с таким же ощущением, даже чувствовал, как ноют пальцы оторванной снарядом руки.

Да, это было год назад. Когда Андрей вернулся домой, тогда все было ясно и просто. Ему предложили работать в райкоме партии инструктором, и он, не колеблясь, согласился. Многое хотелось сделать, он так соскучился по мирной работе, так хотелось, чтобы рядом был любящий, близкий человек, но все оказалось сложнее. И самое главное, он никогда не думал, что он безнадежно запутается в личной жизни. Кто же виноват? Трудно сказать, но Андрей не чувствовал за собой вины. Как-то все сложилось помимо его воли.

…В прошлую ненастную осень Андрей прожил в колхозе «Победа» до конца уборки. Мок под холодным дождем, и это сказалось на здоровье: заболел воспалением легких и в култышке образовался свищ. Пришлось перенести еще одну операцию. То были три мучительных месяца. Порой казалось, что не выживет, особенно длинными ночами. С каким нетерпением ждал утра! И лишь когда морозные окна промывал голубой рассвет, кошмарное состояние прекращалось, и Андрей засыпал. В эти дни часто вспоминал Анюту. Да, она его захватила сразу, красивая, страстная, сильная. Анюта была, особенно хороша в тот момент, когда отчитывала Тебенькова на собрании. Брови ее туго сошлись на переносье, в темных глазах, окаймленных длинными ресницами, вспыхнул злой огонек, упрямые складки рта обозначились резче. Русые волосы, собранные на затылке тугим узлом, прикрывала черная шаль с длинными кистями, концы ее легли на высокую грудь. Да, Анюта была невыразимо хороша. Андрей любовался ею, радовался, что есть на свете такие женщины. А вот пожил в колхозе, узнал Анюту ближе и понял, что у нее и сердце большое и душа чуткая.

В больнице Андрей часто представлял Анюту такой, какой видел однажды в поле. Колхозницы серпами жали хлеб. Увлеченные работой, не обращали внимания на дождь. Среди них была и Анюта. Проходя мимо, Андрей увидел, как она работала. Левой рукой ловко схватывала горсть пшеничных стеблей, быстрым, почти неуловимым движением серпа подсекала их под самый корень, и срезанный пук ложился на другие. Потом, выпрямившись, связывала их в сноп и ставила на попа. На спине телогрейка почернела от дождя, мокрый платок сполз с головы на затылок. Но вот Анюта заметила Андрея, разогнулась и, смахнув рукавом с лица дождевые капли, сказала:

— Шли бы домой. Зачем мокнете?

Андрей смутился и ответил невпопад:

— А вы умеете жать. Другие сегодня и серп впервые взяли. А прицепщица Лена палец порезала.

— Научится. Наука немудреная. Она потом и не потребуется.

…Закроет Андрей глаза, и видится ему именно такой Анюта: усталая, насквозь промокшая, с румянцем во всю щеку, задумчивыми глазами. О чем она думала тогда?

Однажды Анюта навестила его в больнице. Санитарка сказала, что пришла какая-то женщина. Она так и подчеркнула «какая-то», потому что постоянных посетителей Андрея хорошо знала. «Кто бы это?» — подумал он.

Но когда женщина вошла в палату и, улыбаясь, решительно направилась к нему, у Андрея перехватило дыхание. Анюта! В белом халате, накинутом на плечи, раскрасневшаяся с мороза, она проговорила, заметно окая:

— Доброе утро, Андрюша! — У нее даже получилось не «Андрюша», а «Ондрюша», и ему это понравилось.

— Была в райисполкоме, — сказала Анюта, присаживаясь на табуретку, — и вот решила забежать сюда, тебя попроведать. Как самочувствие?

— Спасибо, — взволнованно отозвался Андрей. Чувствовал он себя рядом с нею маленьким, неказистым, беспомощным.

Чтоб замять неловкое молчание, Андрей задал несколько односложных вопросов о колхозе, Анюта также односложно ответила, а потом спохватилась, засобиралась, выкладывая на тумбочку разные баночки и сверточки, которые по началу он и не заметил.

— Поправляйся, Андрюша, — сказала она на прощание. — Да приезжай к нам. Обязательно приезжай.

Долго после этого посещения Андрей думал об Анюте. И чем больше думал, тем сильнее чувствовал на сердце радостную тревогу.

…Расстался с воспоминаниями оттого, что услышал стукоток телеги и громкий мальчишеский голос, погонявший лошадь. Андрей поднялся. Когда телега поравнялась с березой, спросил мальчишку, далеко ли он едет. Оказалось, что почти до Светиловки. Андрей, не ожидая приглашения, прыгнул в телегу.

Лида очень обрадовалась приезду мужа. Она ушла с работы пораньше и весь вечер не отходила от него, расспрашивала о поездке, рассказывала о новостях, которые произошли в его отсутствие. Андрей слушал жену рассеянно, отвечал немногословно, думая о другом. Лида это скоро заметила и встревоженно спросила:

— Уж не заболел ли ты опять, Андрюша?

— С чего ты взяла? — недовольно спросил он и, приподняв правую бровь, взглянул на жену. Она смотрела на него пристально, с удивлением. Он не выдержал ее взгляда, потупил глаза и почему-то именно в этот момент сравнил жену с Анютой. Лида вся на виду. Она отдавала Андрею всю себя без остатка, и он чувствовал, знал — больше у нее ничего не оставалось. Ее любовь горела ровным неярким пламенем, которое скорее могло потускнеть, чем вспыхнуть сильнее.

Любовь Анюты была иной. Она, как самоцвет, вспыхивала каждый раз по-новому, окрашивалась в такие чудесные краски — им не было конца. Это пугало и влекло Андрея.

— Да скажи, наконец, что с тобой такое? — настаивала Лида, присаживаясь рядом на кушетку, — Неприятности какие-нибудь?

— Нет же, нет, — неохотно отозвался он. — С чего ты взяла, что у меня неприятности?

— Какой-то ты сегодня непонятный, хмурый, неразговорчивый. А я так ждала тебя всю неделю, места себе не находила. Ну, расскажи мне, как прошла у тебя командировка.