Хайагош проводил врача. Доктор Кертеш был в доме своим человеком, так как в течение многих лет лечил хозяйку.

— Что с ней, доктор, на сей раз? — спросил Хайагош у врача.

— Ничего серьезного, приступ истерики. Это довольно часто бывает у подобных больных. Если я понадоблюсь, звоните мне домой в любое время, — доктор протянул руку.

Хайагош вернулся в комнату больной. Подошел к кровати и сел на край, положив ладонь на безжизненную руку жены.

— Что делает Эви?

— Я послала ее к портному, чтобы она не слышала всего, что тут было… Это такое безобразие! Больше я не могу… Я не могу ее видеть. И она ненавидит меня!

— Ты все преувеличиваешь, Ида. Наверное, скандал произошел из-за какого-нибудь пустяка…

— И ты на ее стороне! — вырвалось у больной.

Хайагош беспокойно посмотрел на жену, взгляд его скользнул по покрытому одеялом беспомощному телу, по ногам, которыми она не могла даже пошевельнуть. Он все еще никак не мог привыкнуть к этому и часто, глядя на жену, которую раньше очень любил, с трудом сдерживал слезы.

Как трудно им приходилось в первые годы совместной жизни. Он тогда арендовал у одного богатого торговца вязальную машину и установил ее в почти не отапливаемом деревянном помещении. Машину получил с условием, что будет работать только на этого торговца. Долгие годы прошли в напряженной работе, пока удалось стать независимым. Жена целыми днями простаивала у вязальной машины, а по вечерам садилась за швейную. А как горячо обсуждали они свои планы на будущее! Ида была ему верным и надежным помощником в любом деле. И вот теперь, когда они достигли всего, о чем мечтали, на жену свалилась эта беда. Ни врачи, ни больницы, ни санатории не смогли остановить болезни — паралич, сковавший сначала только ноги, прогрессировал. Хайагош с трудом узнавал в этой исхудавшей, больной женщине свою Иду. Только на старых фотографиях вставало перед ним ее красивое лицо с умными спокойными глазами.

Чтобы жена не чувствовала себя обузой, Хайагош, как и раньше, советовался с ней обо всем, держался всегда ровно — спокойно и ласково.

— Расскажи мне все-таки, что у вас тут произошло?..

— Она так себя ведет, как будто не она моя, а я ее прислуга… Издевается надо мной… Я попросила ее вскипятить чаю. Захотелось согреться. Я все время мерзну, как будто подо мной лед. Так она скорчила такую мину!.. Я ее попросила остудить чай, ведь не пить же кипяток! Сам посуди! Лимона она сразу не принесла. Когда же я попросила лимон, она подала такой, который есть нельзя. Толстокожий, зеленый, весь в буграх! Неужели я это заслужила? Я попросила ее принести вместо лимона рому. Тут она взорвалась и закричала, что она не рабыня! При чем тут «рабыня»? Разве это не обязанность ее? Грубиянка! — На глазах у больной показались слезы. — Вот вам и благодарность за то, что я взяла ее в дом! Кормила, поила, одевала, учила всему! Она только того и дожидалась, когда я заболею, чтобы прибрать к рукам весь дом! Неужели трудно обращаться со мной по-человечески?..

— Хорошо. Я завтра же рассчитаю ее, — заявил Хайагош.

— А что мы тогда делать будем? — Госпожа явно испугалась. — Ведь она уже все в доме знает, может вести хозяйство… До глупости честна. Где ты еще найдешь такую? Но я не могу допустить, чтобы она надо мной издевалась. Каждый день она меня толкает все ближе и ближе к могиле.

Хайагош тяжело вздохнул.

— Я не позволю ей так обращаться с тобой! Я с ней строго поговорю, — пообещал он.

— Да, пожалуйста, — согласилась жена.

Выйдя на веранду, Хайагош остановился. На дворе стоял густой туман. Со стороны Пешта сквозь густую пелену еле-еле виднелись огни города.

Каролинка жила во дворе. В ее окне еще горел свет.

Хайагош невольно вспомнил, как он впервые пересек темный двор и зашел к ним на огонек.

Отец Каролинки умер в войну. Они с трудом сводили концы с концами. Мать приходила к Хайагошам стирать белье. Худенькая Каролинка носила ей воду, помогала выжимать белье. А потом умерла мать. Вот тогда-то Хайагош с женой и разрешили девочке жить у них в крохотной комнатушке, окно которой выходило во двор.

Первое время Каролинка помогала кое в чем по дому, но вскоре для нее нашлось дело в мастерской. Она окрепла, поправилась. Хайагошу стало приятно наблюдать за ней, разговаривать о том о сем. Каролинка расцветала прямо на глазах. Все чаще во время работы он вспоминал, что у него в доме живет длинноногая девушка, и от этого становилось радостно на душе.

Как-то поздно вечером он возвращался из кафе. Во всем доме светилось только окно Каролинки. Он постучал к ней в комнату и вошел — дверь не была заперта. А вышел от нее только на рассвете. С тех пор прошло почти двадцать лет. Каролинка привязалась к нему, все терпит и молчит. Как будто чего-то ждет.

С тех пор как супруга заболела, Хайагош стал чаще наведываться к Каролинке. «Не может быть, чтобы Ида ни о чем не догадывалась. Но ведь она никогда ни о чем таком не говорила. Вот только эти сцены стали повторяться все чаще. По-видимому, она что-то чувствует…» С этими мыслями Хайагош направился в комнату Каролинки.

Она сидела за столом и тихо плакала.

— Ну что там у вас опять? — спросил он, усаживаясь в кресло. — Почему вы не можете жить мирно, спокойно?

— А что я могу сделать? — проговорила сквозь слезы Каролинка. — Она мне всю душу истерзала.

— Потерпи, милая. Представь себя на ее месте.

— Сколько можно терпеть? Выполняю все ее желания. Понимаю, что больной человек привередлив. Тут как-то включила радио, как раз передавали вальсы Штрауса. А я так люблю Штрауса. Она просит выключить радио, оно действует ей на нервы. Хорошо, я выключаю. Начинаю вслух читать ей вечерние газеты. То я читаю слишком тихо, и она ничего не слышит, то я, видите ли, чересчур кричу, а она не глухая. То ей мешает свет, и я гашу верхний свет, то она недовольна, что у нее в комнате темно. Кипячу чай, так как она хочет пить. Приказывает остудить чай, так как он слишком горяч. Просит положить в чай лимон, нет, лучше налить немного рому. Вдруг требует еще и поджаренного хлеба. Я объясняю, что электрическая печка у нас неисправна. «Ничего, — говорит она, — хлеб можно поджарить и на углях». Значит, мне нужно идти колоть дрова. Я ей предложила сухарей — так нет, она во что бы то ни стало хочет поджаренного хлеба. Хорошо, я зажигаю плиту и поджариваю хлеб. Она берет кусок, подносит его ко рту, обнюхивает со всех сторон и кладет на тарелку. Я спрашиваю, в чем дело. Отвечает, что хлеб воняет дымом. И начинает кричать, что в доме хотят ее смерти. Я пытаюсь успокоить ее, а она все больше и больше расходится. Начинается припадок. Вызываем врача. Нет, больше так не могу. Лучше я уйду.

— Это глупо. Зачем тебе уходить? Она по-своему тебя любит. Бедняжку нужно понять.

— Делаю, делаю, и все я плохая!

Каролинка горько разрыдалась.

— Не принимай все так близко к сердцу, — сказал вставая Хайагош. — Все утихомирится. — И, погладив Каролинку по голове, пошел к жене.

— Я поговорил с ней, — сказал он больной. — Теперь все будет в порядке.

Хайагош прошел в кухню, разыскал холодное мясо и стал есть. Потом нашел ветчину и принялся за нее. «Черт знает, что за жизнь!» — подумал он устало. Поел и отправился спать. «Бедная Ида! И бедная Каролинка! И у Эви трудный год: приближаются экзамены на аттестат зрелости. А тут еще этот Кефалви ходит к ней…»

На дворе стоит густой туман; кажется, он заползает в комнату через щели в дверях и окнах. Хайагош чувствует, как туман забирается к нему под одеяло… А сотни тысяч людей лежат под открытым небом в окопах, в этом промозглом тумане. Ох, эта война…

«Ну, друг, Петер Хайагош, как у нас идут дела? — спрашивает он самого себя. — А как же на самом деле обстоят дела? Жена больная, стонет, дочь надо замуж отдавать, а тут еще спор с этими идиотами о женской гимназии… Каждый год стакан коньяку в день взятия Бастилии… Великая французская революция… Так как же идут дела, Петер Хайагош?»

Он застонал и повернулся на другой бок.