— Такси подано! — сказала Марина, и мы нырнули в туманную неопределенность Дороги.

— Не слушай ты его, — посоветовал мне Македонец. — Плохой он человек. Лучше с такими вообще дел не иметь.

— А что делать? Хорошие люди помогать почему-то не хотят. Слишком заняты хорошими делами, — ответил я.

Македонец пожал плечами и отвернулся.

— Хороших людей нет, — сказал он после большой паузы.

Я ждал, что он как-то разовьёт эту мысль, но он не стал, а я не переспросил. К чёрту всю эту философию. Сброшу со своей шеи внезапный мультибрак, и буду думать, как жить дальше. Что-то не хочется мне больше воевать за Коммуну. Ну да, обиделся. Ну да, глупо. Герои моих пиздецом были бы выше этого. Но я в герои и не нанимался и пиздецомы давно не пишу. У меня рыжая пиздецома была, куда мне ещё.

Когда машина вынырнула из туманного кокона Дороги, в нос шибанул букет запахов — дым, горелый пластик, тлеющая резина, подгоревшие шашлыки, тухлятина… Как будто свалку подожгли.

Мне сразу стало тревожно и нехорошо. И Македонец напрягся, вытащил свои знаменитые пистолеты, головой закрутил.

— Тут всегда так блевотно воняет? — спросила Марина.

— Вроде бы нет… — ответил я растерянно и тоже достал пистолет.

Его мне, по счастью, сразу вернули, так же, как планшет и УИН. Теперь я был снова полноценный м-оператор Коммуны. Главное — не забывать проверять патроны перед выходом.

Мы выкатились из-за придорожного лесочка и первое, что увидели — неопрятную кучу трупов на фоне подпалённых зданий. Здания оказались плохогорючими и почти не пострадали, чего не скажешь о любителях носить пиджаки с кепочками.

Они пытались защищаться, это было видно. Бежали навстречу противнику со своими обрезами — и лежали лицом вниз с оружием в руке. Выкатывали пулемётные супербагги — и висели, потеряв кепочки, на турелях. Отстреливались из укрытий — и мухи жужжали над бойницами огневых точек. Я не умею, как Борух, читать следы прошедшего боя, но было видно, что на базу напали внезапно и сразу создали большую плотность огня. Характерные следы пуль — малый, всепробивающий калибр, — наводили на вполне очевидные выводы. Стальные борта машин, стены домов, бронелисты огневых точек — всё навылет. Знакомая картина, которую дают скорострелки «агрессоров».

— Вот примерно с этой точки они и отработали… — сказал Македонец. — Выехали из-за посадки и вдарили со всех стволов. Были на броне, потому что ответный огонь им был пофиг.

— Ну что, будем выяснять неаппетитные подробности? — поморщилась Марина. — Или признаем тебя вдовцом, принесём соболезнования и отбудем восвояси? Это не наша война.

Я покачал головой — мне не хотелось видеть, какой именно смертью погибли девушки, но, как ближайший родственник покойных, я чувствовал себя обязанным хотя бы похоронить их по-человечески.

В загоне вповалку лежали в своих серых комбинезонах мёртвые рабы. Их лица были спокойны — они вряд ли осознавали происходящее. У многих была аккуратно прострелена голова — выживших добивали контрольными. В баре пол усыпан битым стеклом, диваны выгорели до основы, стены избиты пулями и расцвечены подпалинами. Кто-то держал оборону в коридоре, стреляя и кидая бутылки с горючей смесью, но ему это не помогло — пластик не загорелся, и его просто застрелили сквозь стенку. Ящик бутылок с фитилями, старый автомат, куча гильз — и рядом… Как её звали? Линка, да. Если я правильно понял тогда Севу — возможно, она была от меня беременна.

Мы прошли насквозь и по дорожке вышли к «пряничному домику» — главной резиденции. В траве лежали подметальщики листьев, обнявшие свои мётлы, но коттедж совершенно не пострадал. Его явно никто не брал штурмом. В холле у камина всё так же стоял диванчик, на нём всё так же сидел Сева. В роскошном бордовом пиджаке, на котором почти не видна была кровь. Мёртвый работорговец смотрел на нас помутневшими неживыми глазами, сжав в руке рукоять хаудаха. Я оглянулся — на стене у входа были свежие сколы от картечин, значит, выстрелить он успел. Не помогло, да он, наверное, и не рассчитывал на победу. Успел понять, кто за ним пришел и даже выпить напоследок — на столике стояла пыльная бутыль и пустой бокал. Вот и встретил Сева свою Судьбу. Не принес я ему удачи.

Соседний домик, в котором жили раньше девушки, был пуст. Никаких следов борьбы, только раскрытые двери шкафов и выдвинутые ящики комодов, несколько брошенных женских тряпок. Кто-то забрал моих несостоявшихся жён с собой.

— Ну что, — недовольно спросила Марина, — опять проклятая неопределённость?

— Да, — коротко ответил я.

Увиденное меня не сильно шокировало — за последний год я нагляделся на всякое, — но на душе стало пусто и мерзко. Не в последнюю очередь от того, что ничего не закончилось. Прозвучит ужасно, но, если бы мы нашли тут трупы девушек, это был бы конец истории. Паршивый, но конец. А теперь я чувствовал себя обязанным что-то по этому поводу предпринять. Мне нафиг не сдался этот гарем, они мне никто, «брак» наш — пустая формальность, но… Я так не могу. Я глупо устроен, да.

— Давайте похороним Севу, — сказал я. — И… Ту девушку, в коридоре.

— Зачем? — удивился Македонец. — Они были работорговцами, ненавижу эту братию.

— Ну… Не знаю, — сказал я честно. — Это кажется мне правильным.

— Требуется символическое действие? — догадалась Марина. — Это бывает. Иногда нужно что-то такое, чтобы проще было.

— Глупости всё это… — буркнул недовольно Македонец.

— Не все такие толстокожие как ты, Мак, — ответила она. — Люди не зря обставляют смерть кучей бессмысленных ритуалов — все эти тризны, отпевания, похороны… Почему не выкинуть в помойку и забыть? Мертвым же всё равно?

— Меня, если что, можешь выкинуть.

— Дурак. Это не для тебя и не для них, это для тех, кто живой. Чтобы отделить себя от мёртвых и не думать о смерти дольше, чем положено.

— Да чёрт с вами, как хотите.

Мы нашли в подсобке лопаты, выкопали неглубокие могилы и оттащили туда трупы. Я сколотил из досок кресты, повесил на один, как на вешалку, пиджак и кепку, написал маркером «Сева». На кресте Линки повисли шофёрские очки. Снимать с неё пиджак не стал, под ним ничего не было. Вернулись в дом, достали из бара бутылку и бокалы, разлили, выпили не чокаясь.

— Всё, можем, наконец, убраться с этого кладбища? — спросил Македонец.

— Стоп, вы слышите? — остановила нас Марина.

— Что? — у Македонца уже были в руках пистолеты, я не заметил, когда он их успел достать.

— Какой-то звук… Тише… Где-то в доме…

Мы застыли. В тишине я тоже расслышал слабое поскуливание или тихий плач.

— Второй этаж, — определил стрелок. — Аккуратно, мало ли что…

Поднялись, пробежались по комнатам — никого. Звук пропал — видимо, услышавший шум затаился.

— Может, чёрт с ним? — Македонец был не в духе. — Ну, какая нам разница…

Но мы прошлись ещё раз, тщательно проверяя все закоулки, и я нашёл.

Она сидела, свернувшись невозможно плотным клубочком, в бельевой корзине.

— Что это такое? — недоумённо спросила Марина.

— Домашнее животное, сделанное из человека, — пояснил я, разглядывая заплаканное, исхудавшее и ободранное существо. — Вот, что бывает, когда евгенику не ограничивают этикой.

— Оно говорящее?

— Кажется, нет. Во всяком случае, при мне не говорила. Я её и видел-то один раз, у Севы.

Сейчас по этой… не знаю, как и называть… было никак не сказать, что она симпатичная. Выглядела, как отбитая у собак дворовая кошка, блохастая и облезлая. Сколько она тут просидела, в корзине? Но под нашими взглядами стала расправляться, непроизвольно прихорашиваясь.

— И мы, конечно, заберём это с собой? — обречённо спросил Македонец.