Мы ждали...

Маслов пробрался с другого конца баррикады ко мне и сказал:

— Слушай... Неужели так и помирать?..

Я посмотрел на него с досадой: зачем о смерти в такую минуту. Неуверенно ответил:

— Если придется, что ж...

— Так лучше вперед бросимся... И конец...

— Мы... А все, что за нами? Тоже — конец? Держаться! Приказ держаться, понял?

Никогда я не видел таким Маслова. Он и прежде-то не отличался мягкостью, а тут суровость будто сковала его, захолодила. Скажу ему — стань и иди! Пойдет. Один пойдет против вражьей цепи и ляжет, не вздрогнув. Только крикнет белякам напоследок что-нибудь злое, бросит прямо в лицо, ненависть свою выплеснет.

Приполз и Карагандян. Этот хоть и взволнован, но на лице какая-то неуловимая улыбка. Нет ее вроде, и губы сомкнуты, а отблеск ее в глазах ясно виден. Он что-то задумал свое, хитрое. Не терпится Карагандяну пустить в ход свою вторую и уже последнюю бомбу.

— Шугану, а? — спрашивает он меня. — С музыкой, а? — И выкладывает свой план: проберется дворами в тыл к белым, к месту, где они собрались под защиту глубокого крыльца, и ахнет гранатой в самую гущу. Ходы он уже разведал.

Я отклоняю затею. Вот-вот осиповцы начнут новую атаку. Надо встретить их на месте. Стоять до последнего. Возможно, мой довод звучал очень прозаично и не порадовал и, тем более, не убедил Карагандяна, но именно в сплоченности я видел нашу силу сейчас. Тогда он предложил другой план, более смелый: вместе с Плахиным обойдет банк и постарается пробраться ко второму полку. Устроит там заваруху. Может, найдет самого «диктатора», шуганет его бомбой...

Плахин, подобрав под себя ноги, жался к стволам карагача и слушал Маслова и Карагандяна. Меня слушал. Добрые синие глаза его лучились. Он принимал и жертвенную смелость Маслова, готов был стать рядом с ним под пули, и разделял фантазии Карагандяна — хоть сейчас мог пролезть через дувалы в тыл белякам. Он был другом и чужое умел считать своим. Мой приказ — стоять на месте — воспринял как необходимость, подчинился сразу. И я знал — будет стоять, возможно, даже дольше, чем все остальные бойцы.

— Холодно только, — поежился он, пытаясь размять застывшие ноги.

Холод, верно, леденил нас, пробирал до костей и избавиться от него не было никакой возможности. Впрочем, о холоде мы скоро забыли.

— Та-та-та-та...

Пулемет! От банка вдоль улицы полетел свинцовый шквал и прижал нас к земле. Тут уж мы побратались со снегом и морозом. Лица так и втиснулись в мостовую. Благо карагачи, они спасли нас от первых пуль. Теперь, когда беляки подтянули пулемет, отстреливаться стало во сто крат труднее. Голову не поднимешь. Режут свинцом все, что выглядывает из-за деревьев, каждую точку темную сбивают.

— Убрать «максимку»? — спросил меня Карагандян.

Я кивнул. Но это было лишь желание избавиться от бешеного огня. Знал, никто не в силах сделать такое, ни Карагандян, ни Маслов, ни любой из бойцов отряда. Просто мы страстно хотели действия, борьбы, а судьба предлагала нам лишь смерть. Подняться и принять свинец. И все же Карагандян пополз. Полз влево, к заснеженному арыку.

Не знаю, дополз ли он до пулемета, дополз вообще куда-нибудь. Это была наша последняя ночь. Последняя ночь вместе, в одном строю. Я увидел, как пошли от банка перебежкой осиповцы, и крикнул:

— Назад! Карагандян, назад!

Он или не услышал меня за треском пулемета, или уже не смог вернуться: свинец градом летел в нас, бил, вгрызался в деревья, скрежетал о камень мостовой, взвивал фонтанчики снега.

Мы должны были стоять на месте. Должны были остановить беляков.

— Огонь!

Я сам стрелял и требовал от отряда:

— Еще огонь!

Не знаю, как ребята под пулеметом умудрялись отвечать на мой приказ. Щелкали винтовки, и цепь осиповцев редела, рассеивалась. Беляки залегли, пережидая наш огонь, и снова поднимались, шли в атаку и снова залегали. «Максим» оказался уже у одного из крылец, шагах в трехстах от нас. Он совсем втиснул нас в мостовую.

— Плахин! — позвал я.

— Что?

— Проберись к Прудникову... Пусть торопится со своими бумагами...

Он понял. Встал... Эх, Плахин! Никогда-то не умел он беречься от пуль. Взяла. Сразу, в первую же секунду ожгла. И он качнулся.

— Ложись!

На что теперь ложиться. Он схватился рукой за плечо, согнулся. Но не упал. Пошел вдоль тротуара, ближе к деревьям. Пошел, наклонясь. Потом побежал. Побежал раненый.

— Стой, Плахин!

Не остановился, даже не повернул головы.

Наши товарищи из старого города, что ехали своим маршрутом к Жандармской слободке, примерно в три часа ночи наткнулись на вооруженный отряд.

Бабаджанов не имел приказа вступать в перестрелку, но пропустить мимо людей с винтовками не мог. Он перегнулся через седло, всмотрелся в незнакомые лица, спросил пароль. В ответ заругались. Площадно. И сразу же открыли огонь из наганов. Угодили в коней. Так, во всяком случае, решил Бабаджанов — лошади шарахнулись на тротуар, захрапели.

Расстояние между конниками и пешими было невеликим. Пока не пошли в ход винтовки, следовало принять решительные меры — или отойти в переулок, открытый справа, или кинуться на противника, тем более, что у Бабаджанова насчитывалось более ста человек, а по мостовой шагало примерно полсотни солдат. И он избрал второе. Пришпорил коня, с места взял в карьер, увлек за собой товарищей. Горячей лавиной покатились на пеших и, прежде чем те успели вскинуть винтовки, смяли строй, рассеяли беляков.

В первую минуту Бабаджанову показалось, что победа одержана. Но он имел дело с опытными вояками. Беляки укрылись в подъездах, за деревьями, и с колена стали отстреливаться.

С час пришлось повозиться с беляками, пока не выбили их из укрытий и не погнали на пустырек. Здесь человек тридцать окружили, отняли у них винтовки и наганы. Остальные разбежались. Отряд повел пленных к крепости.

Это было примерно в то время, когда мы отстреливались от осиповцев и еще надеялись на успешный исход боя. Бабаджанов слышал щелканье винтовок, доносившееся с Ирджарской, но стреляли в эту ночь всюду, и трудно было определить, где наиболее опасное положение, куда идти на подмогу. У ворот крепости его остановили патрули. Он передал им донесение о встрече с беляками и попросил вызвать коменданта Белова. Через несколько минут ворота отворились, и отряд вместе с пленными проследовал в крепость.

Белов обнял и расцеловал командира отряда. В эту тревожную ночь всякая встреча с коммунарами была трогательной и радостной. Какое-то неизъяснимое чувство братства и единства охватывало товарищей по оружию и делу. Все, кто считал себя революционером и был им по духу, понимали страшную опасность, нависшую над республикой, крепко сжимали руку друга, как бы говорили: клянемся бороться до последнего и, если надо, умрем за народное дело.

Встреча была короткой. Белов уже знал о предательстве Осипова, знал, что комиссары расстреляны во втором полку, что контрреволюционный мятеж захлестнул спящий город. Пленные, пригнанные Бабаджановым, рассказали о намерении мятежников захватить железнодорожные мастерские. Белогвардейский отряд шел через Жандармскую слободку к железной дороге и дальше к вокзалу. Этой ночью Осипов хотел взять мастерские с помощью предателей. Отряд, перехваченный старогородским эскадроном милиции, как раз был послан на выполнение этой задачи. Рабочие находились дома, а банда контрреволюционеров тайком подбиралась к мастерским. Вовремя старогородские товарищи перехватили осиповцев. Слава им, перерубившим руку врага, занесенную над рабочей крепостью. Коммунары не забудут этого братского подвига...

Позже Прудников сказал мне, что дошел Плахин до его комнаты, передал приказ. Упал на стул. Кровь облила руку. Терпел, пока перевязывали. Стонал только. А что потом с ним было, не помнил. Вбежал другой боец. Крикнул:

— Обходят!.. Беляки обходят с Московской...

С наганом Василий выскочил наружу. Во двор. Здесь увидел мертвого часового. Он лежал на снегу, широко раскинув руки. В него стреляли из камеры. Бандиты стреляли. Кто-то дал им в трудную для нас минуту оружие. Прудников услышал грохот в коридоре — арестованные стучали кулаками и ногами в двери, требуя, чтобы их выпустили. Свистели и улюлюкали. Орали на все голоса: