— Это я и имел в виду, — произнёс Дженсен. — Усталость. А вот сержант Гроувс. Прибыл к нам из Лондона через Ближний Восток. В прошлом — авиационный штурман. Знаком с последними новинками в области диверсий, взрывных работ и электроники. Специалист по подслушивающим устройствам, бомбам-сюрпризам, часовым механизмам. Человек-миноискатель. И, наконец, сержант Саундерс — радист высочайшего класса.

— А ты — старый, беззубый лев, по которому живодёрня плачет, — обращаясь к Меллори, мрачно процедил Миллер.

— Не говорите глупостей, капрал! — резко сказал Дженсен. — Шесть — идеальное число. У каждого из вас будет дублёр. Парни знают своё дело. Без них вам не обойтись. Если это задевает ваше самолюбие, то хочу заметить, что они должны были идти не с вами, а после вас, в том случае, если… Ну, сами понимаете.

— Понимаем, — в тоне Миллера не было и намека на уверенность.

— Всем всё ясно?

— Не совсем, — сказал Меллори. — Кто назначается старшим?

Дженсен искренне удивился:

— Конечно, вы, что за вопрос!

— Тогда так, — Меллори говорил спокойно и доброжелательно. — Насколько мне известно, сегодня в военной подготовке, особенно у коммандос, упор делается на инициативу, независимость, способность самостоятельно принимать решения. Это прекрасно, особенно если нашим друзьям представится возможность действовать в одиночку. — Он выдавил из себя улыбку. Видно было, что ему не по себе. — Во всех других случаях я буду требовать строгого и безоговорочного подчинения приказам. Моим приказам. Мгновенно и беспрекословно.

— В противном случае? — спросил Рейнольдс.

— Излишний вопрос, сержант. Вам хорошо известно, что бывает за неподчинение боевому приказу в военное время.

— На ваших друзей тоже распространяется это требование?

— Нет.

Рейнольдс повернулся к Дженсену:

— Мне это не нравится, сэр.

Меллори устало опустился в кресло, закурил сигарету и кивнул в сторону Рейнольдса:

— Замените его.

— Что? — Дженсен был явно не готов к такому повороту событий.

— Я сказал, что его нужно заменить. Мы ещё не вышли отсюда, а он уже подвергает сомнению мою точку зрения. Что же будет потом? Он опасен. Всё равно что взять с собой бомбу замедленного действия.

— Но послушайте, Меллори…

— Либо он будет заменён, либо я отказываюсь лететь.

— И я, — тихо произнёс Андреа.

— И я тоже, — присоединился Миллер.

В комнате воцарилось напряжённое молчание. Рейнольдс подошёл к Меллори:

— Сэр.

Меллори неодобрительно посмотрел в его сторону.

— Простите меня, — продолжал Рейнольдс. — Я был не прав. Это больше никогда не повторится. Я очень хочу работать с вами, сэр.

Меллори перевёл взгляд на Андреа и Миллера. На лице Миллера застыло неподдельное удивление. Энтузиазм Рейнольдса был ему непонятен. Невозмутимый, как всегда, Андреа еле заметно кивнул головой. Меллори улыбнулся:

— Уверен, что капитан Дженсен в вас не ошибся, сержант Рейнольдс.

— Вот и договорились. — Дженсен сделал вид, будто ничего не случилось. — Теперь — спать. Но прежде мне хотелось бы услышать краткий отчёт о событиях на Навароне. — Он посмотрел в сторону морских пехотинцев. — Вам ребята придётся оставить нас одних.

— Слушаюсь, сэр, — Рейнольдс вновь обрёл уверенность. — Разрешите пройти на лётное поле, проверить готовность самолёта и снаряжение.

Дженсен утвердительно кивнул. Как только дверь за десантниками закрылась, Дженсен подошёл к боковой двери и приоткрыл её: — Заходите, генерал.

Вошедший был очень высок и худ. Вероятно, ему было лет тридцать пять, но выглядел он существенно старше. Переутомление, усталость, лишения, годы отчаянной борьбы за существование не прошли для него даром. Преждевременная седина, глубокие морщины на смуглом лице — бесстрастные свидетели перенесённых страданий. Тёмные, блестящие глаза горели внутренним огнём. Такие глаза бывают у человека, фанатически преданного прекрасной, но пока недостижимой идее. На нём была форма британского офицера без погон и знаков различия.

Дженсен заговорил:

— Познакомьтесь, джентльмены. Генерал Вукалович. Заместитель командующего партизанскими соединениями Боснии и Герцеговины. Вчера доставлен самолётом из Югославии под видом врача для организации поставок медикаментов партизанам. Его настоящее имя знаем только мы с вами. Генерал, это — ваши люди.

Вукалович оглядел их изучающим взглядом. Лицо его было непроницаемым.

— Эти люди устали, капитан Дженсен. Слишком многое поставлено на карту… Они не справятся.

— Он абсолютно прав, — с готовностью поддержал Миллер.

— Они, конечно, немного устали с дороги, — мягко произнёс Дженсен. — От Наварона путь неблизкий… Тем не менее…

— Наварон? — перебил его Вукалович. — Эти трое — те самые люди?..

— Трудно в это поверить, я согласен.

— Наверное, я был к ним несправедлив.

— Абсолютно справедливы, генерал, — вступил снова Миллер. — Мы истощены. Мы совершенно ни на что не способны.

— Прекратить разговоры, — Дженсена трудно было сбить с толку. — Капитан Меллори, кроме генерала и ещё двух человек, в Боснии никому не будет известно, кто вы и какова истинная цель вашей миссии. Представит ли вам генерал этих двух, его дело. Кстати, генерал Вукалович одновременно с вами полетит в Югославию. Только на другом самолёте.

— Почему на другом? — спросил Меллори.

— Потому, что его самолёт должен вернуться, а ваш — нет.

— Ясно, — сказал Меллори. В наступившей тишине он, Андреа и Миллер пытались вникнуть в смысл последней фразы Дженсена. Погружённый в мысли, Андреа машинально подбросил дров в догорающий камин и оглянулся в поисках кочерги. Единственная кочерга в комнате, согнутая Рейнольдсом в подкову, сиротливо валялась у камина. Андреа поднял её, рассеянно покрутил в руках, без видимых усилий разогнул, поворошил дрова и поставил на место, продолжая сосредоточенно хмуриться. Вукалович наблюдал за этой сценой, не отрываясь.

Дженсен продолжал:

— Ваш самолёт, капитан Меллори, не вернётся потому, что им можно пожертвовать в интересах достоверности легенды.

— А как же мы? — поинтересовался Миллер.

— Вам предстоит многое сделать, когда вы окажетесь на земле, капрал Миллер. Но там, куда вам надо попасть, ни один самолёт не сядет. Поэтому вы — прыгаете, а самолёт — разбивается.

— Звучит очень достоверно, — пробурчал Миллер.

Дженсен пропустил это замечание мимо ушей.

— Действительность на войне порой слишком сурова. Поэтому я и отослал троих молодых людей. Не хотелось остужать их энтузиазм.

— А мой уже совсем остыл, — скорбно заметил Миллер.

— Помолчите же, наконец. Было бы всё же неплохо узнать, почему восемьдесят процентов наших поставок попадает в руки фашистов. Хорошо также, если вам удастся обнаружить и освободить наших связных, захваченных немцами. Но это не самое главное. Этими грузами и даже связными можно пожертвовать в интересах дела. Но мы никак не можем пожертвовать жизнями семи тысяч людей, находящихся под командованием генерала Вукаловича. Семь тысяч партизан окружены гитлеровцами в горах Боснии, без боеприпасов, без продовольствия, без будущего.

— И мы должны им помочь? — мрачно спросил Андреа. — Вшестером?

— Во всяком случае, попытаться, — откровенно ответил Дженсен.

— Но у вас есть хотя бы план?

— Пока нет. Только намётки. Общие идеи, не больше. — Дженсен устало приложил руку ко лбу. — Я сам всего шесть часов назад прилетел из Александрии. — Он помедлил, потом пожал плечами. — До вечера далеко. Кто знает, всё ещё может измениться. Несколько часов сна способны сотворить чудо. Но прежде всего — отчёт о наваронской операции. Думаю, что капитан Меллори один сможет удовлетворить моё любопытство. Все остальные свободны, вы генерал тоже. Спальные комнаты в противоположном конце коридора.

Меллори дождался, пока дверь за Вукаловичем, Андреа и Миллером закрылась, после чего спросил:

— С чего начать доклад, сэр?