Склон становился круче, снег — глубже. Бледный свет луны с трудом пробивался сквозь покрытые снегом густые ветки сосен. Дул слабый ветерок, было очень холодно. Минут десять они шли в тишине. Потом послышался твёрдый, властный голос Дрошного:

— Не двигаться, — он театральным жестом вскинул руку вверх. — Стойте! Слушайте!

Они остановились, посмотрели вверх и прислушались. Во всяком случае, так поступили Меллори и его товарищи, тогда как югославы повели себя по-другому. Быстро, умело, без дополнительной команды они взяли в кольцо шестерых парашютистов, упершись дулами винтовок в их бока и спины с решительностью, не оставляющей сомнений в серьёзности их намерений.

Реакцию Меллори и его спутников легко было предугадать. Менее привыкшие к превратностям судьбы, Рейнольдс, Гроувс и Саундерс буквально оторопели от столь неожиданного поворота событий. Меллори посерьёзнел. Миллер вопросительно поднял брови. А вот Андреа, как и можно было предвидеть, даже бровью не повел, он отреагировал на попытку применить насилие по-своему. Правая рука его, медленно поднимаясь вверх в знак капитуляции, неожиданно рванулась в сторону. Он крепко обхватил пальцами ствол винтовки одного из своих сторожей и выхватил её. В то же время локтем левой руки он нанёс сильнейший удар в солнечное сплетение второму, который, скорчившись от боли, опустился на снег. Взявшись за ствол обеими руками, Андреа размахнулся винтовкой и со всего маху опустил её на голову стоящего справа. Всё произошло так стремительно, что тот не успел увернуться и рухнул, словно подкошенный. Второй конвойный с трудом приподнялся на колено и вскинул винтовку, но не успел спустить курок. Штык винтовки Андреа вонзился ему в горло. Он захрипел и повалился в снег.

Трёх секунд, в течение которых это произошло, хватило остальным югославам, чтобы прийти в себя от неожиданности. Полдюжины солдат набросились на Андреа, повалив его на землю. Клубок тел покатился по снегу. Сначала Андреа в привычном стиле крушил нападавших, но силы были неравны. Когда один из югославов начал бить его рукояткой пистолета по голове, Андреа понял, что сопротивление бесполезно. Под дулами винтовок его с трудом поставили на ноги. Но и нападавшие были в плачевном виде.

Дрошный, сверкая глазами, медленно подошёл, выхватил из-за пояса один из своих кинжалов и приставил клинок к горлу Андреа, проколов кожу. Тонкая струйка крови поползла по блестящему лезвию. Казалось, что Дрошный вот-вот вонзит кинжал по самую рукоятку, но он перевёл взгляд на лежащих на снегу:

— Как там они?

Молодой югослав присел на корточки. Сначала осмотрел того, кому досталось прикладом по голове. Пощупал его голову и перешёл к следующему. Затем поднялся на ноги. В свете луны его лицо казалось неестественно бледным.

— Иосиф мёртв. У него проломлен череп. Его брат ещё дышит… Боюсь, что и его дело плохо.

Дрошный перевёл глаза на Андреа, губы расползлись в зловещей улыбке. Он слегка надавил на кинжал:

— Надо бы убить тебя сейчас, но я сделаю это позже. — Он убрал нож и поднёс руки к лицу Андреа, растопырив крючковатые пальцы: — Вот этими самыми руками!

— Этими руками. — Андреа с серьёзным видом осмотрел четыре пары рук, вцепившихся в него с двух сторон, и презрительно взглянул на Дрошного. — Ваша смелость меня потрясает.

На мгновение воцарилась тишина. Трое юных сержантов наблюдали за происходящим с нескрываемым удивлением. Меллори и Миллер сохраняли спокойствие. Сначала показалось, что смысл сказанного не дошёл до Дрошного. Вдруг его лицо перекосила злобная гримаса, и он с размаху ударил Андреа по лицу тыльной стороной ладони. В уголке рта Андреа появилась кровь, но сам он не шелохнулся. Лицо его сохраняло бесстрастное выражение, а затем он снова еле заметно улыбнулся.

Дрошный злобно сощурился и ещё раз ударил, на этот раз другой рукой. Эффект был тот же самый, за исключением того, что кровь появилась в другом уголке рта. Андреа опять улыбнулся, но от взгляда его повеяло могильным холодом. Дрошный повернулся и пошёл прочь. Перед Меллори он остановился:

— Вы командуете этими людьми, капитан Меллори?

— Так точно, я.

— Впервые встречаю такого молчаливого командира!

— Что я могу сказать человеку, который обращает оружие против своих друзей и союзников? — хладнокровно заметил Меллори. — Я буду говорить с вашим командиром. Нет смысла разговаривать с сумасшедшим.

Дрошный побагровел. Он сделал шаг вперёд и размахнулся. Быстрым уверенным движением, не обращая внимания на то, что дула двух винтовок упирались ему в спину, Меллори выхватил парабеллум и направил на Дрошного. Щелчок предохранителя отчётливо прозвучал в наступившей неестественной тишине. И партизаны, и парашютисты застыли в оцепенении. Трое сержантов, как и большинство партизан, выглядели растерянными. Конвоиры Меллори вопросительно смотрели на Дрошного, Дрошный смотрел на Меллори как на безумца. Андреа ни на кого не смотрел. Миллер принял свойственное только ему выражение полного безразличия к происходящему. Но именно Миллер, единственный из всех, сделал едва заметное движение, положив палец на спусковой крючок своего «шмайссера». Однако мгновение спустя убрал его, решив, что время «шмайссеров» пока не наступило.

Дрошный медленно опустил руку и сделал два шага назад. Его лицо потемнело от злобы, в глазах светилась ненависть. Но он держал себя в руках.

— Разве вы не знаете, что мы должны были действовать так, пока ваши личности не будут установлены?

— Откуда я мог это знать? — Меллори кивнул в сторону Андреа. — В следующий раз попросите своих людей поделикатней обращаться с моим другом. Он не любит, когда ему грубят. Он иначе не умеет, и я его понимаю.

— Объясняться будете позже. А сейчас сдайте оружие.

— Это исключено. — Меллори вложил пистолет в кобуру.

— Вы спятили? Я могу силой разоружить вас.

— Верно, — согласился Меллори. — Правда, сначала вам придётся убить нас. И, боюсь, после этого вы недолго останетесь капитаном, приятель.

Дрошный задумался. Резко произнёс что-то на своём языке. Солдаты опять подняли винтовки на Меллори и его друзей. Однако, видимо, приказ отобрать оружие им отдан не был. Дрошный повернулся, махнул рукой остальным и вновь двинулся вверх по склону. Меллори понял, что Дрошный предпочел лишний раз не испытывать судьбу.

Минут двадцать они взбирались вверх. Впереди, из темноты, послышался чей-то голос. Дрошный ответил, не замедляя шага. Вскоре они миновали двух часовых, вооружённых автоматами, и оказались в расположении лагеря, если так можно было назвать несколько наспех срубленных деревянных бараков.

Поляну, на которой был разбит лагерь, со всех сторон обступили плотные ряды самых высоких в Европе сосен. Их раскидистые кроны так плотно смыкались над лагерем на высоте где-то в тридцать метров, что сквозь образовавшийся купол ни одна снежинка не упала на землю, что исключало необходимость в какой-либо светомаскировке. — Ярко горели керосиновые фонари, освещая территорию лагеря.

Дрошный остановился и обратился к Меллори:

— Вы пойдёте со мной. Остальные останутся здесь.

 Он подвёл Меллори к двери самого большого барака. Не ожидая приглашения, Андреа сбросил с плеч рюкзак и уселся на него. Остальные, немного помедлив, последовали его примеру. Конвоиры застыли в нерешительности, переглянулись и, на всякий случай, взяли сидящих в кольцо. Рейнольдс повернулся к Андреа. В выражении его лица полностью отсутствовали восхищение или доброжелательность.

— Вы спятили, — с негодованием прошептал Рейнольдс. — Это просто сумасшествие. Вас могли убить. Нас всех могли убить. Вы, случайно, не контуженный?

Андреа промолчал. Он закурил свою вонючую сигару и пристально посмотрел на Рейнольдса, пытаясь придать лицу миролюбивое выражение.

— Спятил — это слабо сказано. — Гроувс был взбешён не меньше Рейнольдса. — Вы же убили партизана! Вы понимаете, что это значит? Вам невдомёк, что осторожность для них превыше всего?

Степень осведомленности Андреа так и не удалось выяснить. Вместо ответа он глубоко затянулся, выпустил облако ядовитого дыма и перевёл умиротворенный взгляд с Рейнольдса на Гроувса.