Порок обернулся высшим благом, чувства приняли иную окраску, все встало на свои места и перестало казаться грехом. Как же он раньше этого понять не мог, как же был слеп и глух? Как же мог миг таинства зарождения любви, миг пробуждения ото сна принять за грехопадение?

Простота и ясность взглядов Мадлен не могли проистекать от заблуждения. Она мыслила, как пророк. Господь послал ему на пути саму Святую ученицу Иисусову, дабы та смогла открыть глаза на свет истины, на свет любви и свет свободы. Он послал ее именно ему, Михалю, за долгие и долгие годы мытарств и страданий, за непрерывные часы моления. Слишком, должно быть, далеко зашли люди в своих заблуждениях, слишком запуталась Церковь. Многое, чему учил Господь, было неверно истолковано учителями веры. Сколько мучительных дней он потратил впустую за подсчетом людских заблуждений, кои действовали лишь по велению природы и ведомые рукой Судьбы, равно как и он сейчас. Как он мог позабыть, что Иисус велел жить в любви, искренней и неприкрытой вуалями лжи и жеманства, столь же не прикрытыми, как тела праотца и праматери человечества в пору, когда те вкушали усладу Эдема. Да и те были сотворены: одна из ребра другого. Нет более священного союза, нежели меж теми, кто возрос из одного семени. Господь был отцом и Адама и Евы, равно как и Люцек – его и Мадлен. Но ведь церковь позабыла, на чем зиждется, возросла к небесам, подобно Вавилонской башне, с вершины ее не разглядеть основания. И чем выше сия башня, тем сложней и запутанней ложь. О, и скольких же подобных ему, заблудившихся в перекрестиях проекций истины и лжи? Сколько храмов возведено, где обитают ныне веровавшие в религию, слишком похожую на христианство, но ложную, исковерканную, искривленную, неверно истолкованную. Сецехувское аббатство и монастырь в Пруйле, должно быть, и были таковыми местами, где дьявол пустил рассаду обмана. О да, такая вера – лишь проказа души…

Шагая, Михаль улыбался, вознося Господу хвалу за чудо-посланницу. И ощущал себя свободным от гнета предрассудков, но в то же время не мог до конца поверить, что в столь короткий срок перевернул свое мировоззрение с ног на голову. Снова солнце казалось ему большим и ярким. А когда солнце большое и яркое, значит, сердце прониклось правдой. Ложь рождает страх и гнет, истина – дарит крылья.

– Что за мысли?.. Я наверное сошел с ума, ударившись!.. Чего только не придумает человек, дабы скорее оправдать себя.

Но тотчас добавлял:

– Нет более святого чувства, супротив того, что пылает в моем сердце. Господи, дай последний знак, чтобы я окончательно уверился в том, что следую путем истины! Помоги же мне отыскать ее – чистейший из источников!

На востоке забрезжил рассвет следующего дня, когда молодой послушник обнаружил, что некоторые следы ведут вглубь виноградника. Двое суток он провел в пути, ни разу не остановившись для отдыха, и в небывалой выносливости он зрел Божье провидение, благоволившее его упорству. Давно он уже должен был пасть мертвым от усталости! И сколь велика была его радость, когда он увидел свернувшуюся клубком прямо у ног мула-чудища, несчастную, как и он, скиталицу.

Мадлен вздрогнула, услышав чьи-то шаги, и поднялась. Лицо ее тотчас озарила счастливая улыбка, которая сменилась выражением ужаса. Но молодой человек, вместо того, чтобы обрушить на беглянку вполне справедливое негодование, упал перед девушкой на колени и, притянув ее к груди, воскликнул:

– О сердце мое, неужели я наконец тебя отыскал!

– Прости, – пролепетала в ответ Мадлен.

– Нет, это ты прости! Прости, моя Мария Магдалена, моя Мадлен! Святая, святая… Я все понял, все осознал… Прости меня, ты была права, а Господь сохранил нам жизни в знак нашей праведности.

По-прежнему осторожно, по-братски он сжал округлые щеки и приблизил к себе ее лицо. Стоя на коленях, прижавшись лбами, они взирали глаза в глаза и улыбались, как младенцы, растрепанные, с ног до головы в пыли и царапинах, но безмерно счастливые.

– Я пойду за тобой, куда пожелаешь… Теперь ты – моя звезда Вифлеемская, Иисус, Богородица и все вместе взятые. Веди, я буду слушаться. Веди меня. Господь наказал слушать тебя!

– Вряд ли найдется пастор, способный осветить наш союз…

– Пастором будет это небо, эта земля и едва созревшие лозы – потому что все это и есть Бог. Он велит нам любить. Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих…

Она прикрыла веки и прижалась губами к его виску. Михаль уже не владел рассудком. Биение сердца было столь сильным, что, казалось, оно пробило ребра, с болью выпуская светящуюся птицу, так долго бившуюся в груди. Спешно сорвав одежды, тяжело дыша и не прерывая поцелуя, они бросились в горячие объятия друг друга.

И небо вспыхнуло; вспышка молнии прогромыхала над зеленым полотном виноградника, поглощая в языках пламени два слившихся воедино силуэта и благословляя их.

V

.

In

effigie

²

До предместья Сен-Жак добрались ранним утром в понедельник 6-го мая 1574 года. Это было весьма живописное местечко в окраинах Парижа, с холмами и равнинами, мелким пролеском и загородными усадьбами в ласковом объятии садов. Чувствовалось какое-то сладостное душевное умиротворение при взгляде на эти милые безмятежные домики.

Михаль вел мула Мадлен под уздцы – все это время они прошествовали подобно пилигримам – он пешим, она верхом, в платье пажа, которое удалось раздобыть в Анжере взамен монашеской рясы. Поверх колета, несмотря на жару, девушка накинула некое подобие короткого полу-плаща полу-накидки с высоким многослойным воротником, который хорошо скрывал ее волосы и грудь.

Молодой человек сменил изорванное тряпье на вполне приличный дорожный костюм. Его лицо светилось счастьем, а Мадлен едва подавляла в себе недоброе предчувствие и страх…

Михаль так и не отказался от мысли беседовать с герцогиней Немурской.

Иначе бы они не шествовали по этой дороге, в город, одно упоминание о коем Мадлен обдавало холодом. Тщетно пыталась она уговорить брата не идти в пасть дракона, тщетно ломала руки, увещевая и стеная, тщетно вновь грозилась побегом. Михаль был упрям и безрассуден, – сии достоинства явно преобладали над другими добродетелями Кердеев.

– Ты веришь мне? – отвечал он. – Ни одна слезинка больше не скатится по твоим нежным щечкам. Клянусь! Иначе я не шляхтич, не Михаль Кердей, сын Люцека Кердея и потомок Айдара Гирея! Я верен своему слову и… быть может, теперь жажду отправиться к новой земле поболее твоего. Но негоже оставлять неоконченные дела. Если понадобится, я кинусь в ноги тамошнему королю. Наш предок служил французской короне, а их принц восседает на польском троне… Они не должны забывать этого! Негодяи будут наказаны!

Молча кивнув в ответ столь жаркой отповеди, она все же не оставила надежды отговорить его. В противном случае, впереди их ждут лишь пытки и смерть. Но Михаль слишком крепко верил в правосудие.

А тем временем путники уже давно ехали по дороге не одни. По очереди к ним присоединились пара-тройка экипажей, несколько повозок, тащивших на себе огромные бочонки с вином из Плесси, весело переговаривавшиеся женщины верхом на ослах – видимо парижские торговки, ибо они часто упоминали рынок Шампо. У самых ворот их обогнал всадник на черном иноходце, в длинном плаще с надвинутым по самый подбородок капюшоном.

– Сударь без бумаги? – голос привратника вывел Мадлен из задумчивости.

– Нет, мессир, у меня есть пропуск, – ответила она как можно уверенней, но нежный тонкий голосок, не слишком соответствующий одеждам, заставил солдата усмехнуться.

– Добро пожаловать в столицу его величества Карла Девятого, мессир де Мер, – сказал привратник, когда Мадлен возвратила драгоценный листок бумаги на место в карман, мысленно поблагодарив Гарсиласо за то, что он догадался снабдить ее пропуском.