– Спрячьте ваши волосы, барышня. И молитесь… Я надеюсь, вы католичка?

Опустив капюшон по самые глаза, она скрестила руки и с жаром принялась заклинать о спасении Бога, которого так рьяно упрекала, в которого не верила и презирала. В монастыре она была вынуждена скрывать ненависть к идолопоклонничеству. Здесь ей незачем было притворяться – молитва лилась бурным потоком из сердца.

Тут же в комнату ворвались четыре солдата и без всякого предупреждения принялись шуршать бумагами на столе и выдвигать ящички. Верно, ищут что-то определенно мелкое, какую-то вещь или бумагу, что часто случалось в это время… но никак не ее! Склонив голову, Мадлен попыталась выглянуть из-за ниспадавшего на лицо капюшона.

– Guten Morgen, Herren! Was suchen wir für diesmal? (Доброе утро, господа! Что ищем на этот раз?) – воскликнул неожиданно Гарсиласо, приветствуя и осведомляясь, чем обязан визиту. Приветствие он сопроводил широким, театральным взмахом небольшой черной шляпы с узкими полями и высокой тульей, украшенной серыми перьями и серебряной брошью. Цыган исчез, оставив место дворянину с гордой осанкой и изящными манерами, единственно с внешностью не лишенной восточной нотки. При этом немецкий пресловутого цыгана звучал гораздо чище чем, если бы он родился где-нибудь на берегу Рейна, хотя кто его знает.

– Не трхудитефсь, каспадин Пешо, ми прэхрафсно кафарим по фрхансуски, – ответили ему.

– Ja, Ja, ich sehe, aber Deutsch ist für mich auch Muttersprache. Ich bitte sie um Erlaubnis mit Ihen Deutsch sprechen. Ich will seine wunderbaren Tone genieβen (Да, да, я вижу, но немецкий для меня такой же родной, как и ваш. Позвольте же мне говорить с вами, наслаждаясь его дивными звуками).

Солдаты не обратили внимания на внезапный приступ Гарсиласо наслаждаться дивными звуками немецкого, который, по его словам, являлся ему столь же родным, как и господам солдатам.

Гарсиласо не растерялся и приступил к вопросам.

– Also was suchen Sie? Ich glaube, sie halten das nicht geheim. (Так что же вы ищите? Думаю, вам не наказывали держать это в тайне), – спросил он.

– Nein. Du bekamst, das wir geführliche kriminalverbrechervin – Jungfrau Kerdeja suchen. (Нет. Тебе известно, что мы ищем особо опасную преступницу – девицу Кердей), – Мадлен побледнела, едва устояв на коленях, услышав свое имя.

– О-о! В ящиках? – не выдержал Гарсиласо и расхохотался.

– Нет. Но рас уш мы сашли, мошно посфолить сепе заклянуть и в яшики.

– A-a! – протянул Гарсиласо, подавляя хохот. – Ну не буду вам мешать, славные мои господа. Ищите, сколько вам будет угодно.

Мадлен сжалась от дурного предчувствия, и в следующую же секунду над ее затылком раздалось громогласное:

– А это кто? – девушка едва не потеряла сознание, почувствовав тяжесть стального клинка на плече.

– Это мой добрый приятель – брат Этьен. Видите, он занят – творит молитву, не прекращая со вчерашнего вечера. Всю ночь здесь просидел!

– Почему ше он не фстал поприфетстфофать нас? – голос наемника зазвучал угрожающе.

– М-мм, видите ли, в чем дело, – говорил Гарсиласо ничуть не смущаясь. – Он дал обет молчания, поскольку его отлучили из монастыря Бенедиктинцев… мм-м… этот тот, что в Дижоне. Знаете такой? Теперь он занят молениями, прося у Господа нашего прощение за свой страшный грех.

– Монах из Дишона? Што он телает ф Нанте. Што за крех? – недовольно и вместе с тем с всевозрастающим любопытством, буркнул гельвет.

– У нас это собственно не назовешь грехом… – зевнув, отозвался цыган. – Его отлучили за пьянство и разгул.

– Пусть прат Этьен потнимется.

– Да оставьте мальчишку в покое! Он так занят, готов держать пари, что даже нас и не слышит. Уж очень ему хочется вернуться в застенки монастыря. Вы помешаете юному сердцу в попытке вновь воссоединиться с Господом? Пожалуйста, но я в этом не участвую, – раздраженно бросил Гарсиласо. – Схватите его со всей грубостью, на какую только способны, вытолкните на середину, сдерите с его лица капюшон и осведомитесь, почему же он до сих пор не пожелал подняться, дабы засвидетельствовать вам почтение. И это, быть может, произойдет в ту самую минуту, когда душа вот-вот воспарит в чудотворном порыве исцеления и очищения, быть может, в ту минуту, когда Господь читает ему наставительную проповедь и готов простить. Вы тем самым еще раз докажите сколь, увы, груба и маловерна трактовка месье Кальвина истинной веры. Не так ли, господа?

Пауза, которая наступила следом за убедительными речами Гарсиласо, заставила девушку затаить дыхание. Господа протестанты придут в ярость от слов цыгана, ибо тот неловко задел самый животрепещущий вопрос меж обоими течениями религии. Гарсиласо зашел слишком далеко, она не ослышалась, он только что оскорбил месье Кальвина и сейчас, вероятно, получит за вольность дырку в груди. Успеть бы выскочить в дверь, пока солдаты будут заняты ее спасителем. Может, для этого была предпринята столь опасна игра?

Но, похоже, швейцарцы не пожелали в богобоязненном страхе нарушить безмятежность беседы юного бенедиктинца с Господом. Каково было удивление Мадлен, когда она услышала удаляющиеся шаги, а затем и хлопнувшую дверь.

– Можете не возвращать рясу, барышня, – услышала она за спиной насмешливый голос Гарсиласо и обернулась. – Она вам еще пригодится.

– Они ушли?

Цыган кивнул.

– Вы спасли меня!..

– Дважды, сударыня, – поправил ее Гарсиласо и лукаво приподнял бровь, изобразив на лице подобие снисходительной улыбки. – Я спас вас уже дважды.

– Не знаю, как вас и благодарить… Однако вы не сказали, что вы – священник, – не поднимая взора, молвила она. – Иначе бы они вас растерзали.

– Я что, похож на святого отца? – расхохотался Гарсиласо так, словно ничего более смешного против несоответствия его печальной особы и сего святого ремесла он не находил. Мадлен вновь смутилась, поняв, что от страха, должно быть, выглядит глупо.

Но Гарсиласо изменился в лице и мрачно добавил:

– Я никогда не имел чести им быть. Эту комнату снимает один мой добрый приятель. Настолько добрый, что разрешил мне ее на время одолжить. Его зовут – брат Этьен, которого и отлучили из монастыря. Как видите, я мало что выдумал.

После плотного завтрака, о котором благодушно позаботился Гарсиласо, Мадлен вновь осталась одна. Надо было дождаться прихода ночи, чтобы выбраться из города. Она еще не знала, что станет делать дальше, но ее занимала лишь одна мысль – попасть на любое судно, идущее к берегам Америки, под любым видом и предлогом. В мыслях она уже видела себя бегущий по просторному песчаному берегу Нового Света.

Нант был портовым городом, однако девушка не без сожаления отказалась начать поиски на его пристанях. Ах, если бы Михаль был хоть чуточку уступчивей, этот неисправимый праведник, раб предрассудков и церковных предписаний!

С наступлением сумерек странный цыган вернулся.

– Вот ваши тряпки, – сказал он, тотчас его нога ступила за порог: времени было немного. Он положил к ее ногам груду муара некогда звавшейся платьем. – Разорвите его на полосы шириной дюймов в десять и туго перевяжите грудь.

Гарсиласо был слишком прав, чтобы гневаться за бестактность. Поэтому Мадлен, стиснув зубы и вооружившись кинжалом Михаля, принялась изготовлять из подола платья длинные лоскуты, дабы под монашеским облачением она могла сойти за мальчика.

Кружевными подвязками она укрепила на бедре ножны. Затем заплела волосы в тугую косу. Ее новое платье, пошитое из очень плотной ткани, будет служить надежной защитой не только от взора окружающих, но и от возможной непогоды.

– Я готова, – наконец известила Мадлен.

Гарсиласо развернулся и развел руками.

– В вас трудно узнать прежнюю барышню. Предо мной самый настоящий монашек. Никто в этом не посмеет усомниться! Однако приподнимите-ка подол вашей рясы…

Мадлен отпрянула.