Тут-то Ленька и увидел Рахиль Абрамовну. Поднялись ресницы и опустились — на поэта блеснули огромные глаза.
Женщина, в столь поздний, ледяной час сжавшаяся на приворотной скамье под тусклым фонарем с номером дома на стекле; женщина, явно замерзающая, ибо, остановившись, Леонид услышал, какую дробь выбивали ее зубы. Поэт не мог равнодушно пройти мимо…
— Сударыня! — сказал он.
Но женщина молчит, даже не поднимая ресниц; дрожа всем телом, она только плотнее прижимается к забору.
— Сударыня, что с вами? Вам плохо?
Леонид подошел вплотную; теперь он видит, что незнакомка хорошо одета, что это, несомненно, барыня. Что ее выгнало на улицу в эту дьявольски холодную ночь и бросило на жалкую уличную скамью? Сумасшествие, семейная драма или другое горе? И почему она молчит, не отвечает? Не отравилась ли она? Нет, на это не похоже. Но так или иначе — оставить ее на этой скамье невозможно; она погибнет, смертельно простудится или замерзнет. Надо действовать.
Леонид решительно берет Рахиль Абрамовну за руку.
— Вы должны встать и идти.
Слабый протест, попытка вырвать руку и, наконец, самое беспомощное, жалкое, женское рыдание. И сквозь слезы слова:
— Ах, оставьте меня, оставьте!.. Я всё равно умру!
— Несомненно, но не сейчас и не здесь, — мрачно рычит Ещин. — Где вы живете? Близко? Ваш адрес? Я провожу вас.
— Нет, нет, ни за что! Я не хочу! Мой муж негодяй!
— Я так и знал: семейная драма! Сударыня, я настаиваю: ваш адрес!
— Не скажу!
— Как хотите, но в таком случае я позову полицейского возьмут в участок, завтра же вы попадете в газеты и оскандалитесь на весь город.
— Вы этого не сделаете: это по-по-подло!
— Вот видите, у вас зуб на зуб не попадает, а вы, извините все-таки кочевряжитесь. И это, в конце концов, даже неучтиво, вы заставляете меня мерзнуть около вас.
— Никто вас не де-де-держит!
— Я побегу за полицейским.
— А я воспользуюсь этим и убегу.
— Вы правы. Я буду кричать, — и Ленька, не очень громко:
— Полиза!.. Караул!
— Вы подлец! Черт с вами: я живу в Новом городе.
— Катастрофа! Ни одного извозчика в этот час уже не найти.
— Я вам го-го-го-ворю! Убирайтесь!
— Хорошо. Я сделал всё, чтобы было в моих силах. Если вы так твердо решили умереть — замерзайте. До свидания… на том свете, — Ленька низко кланяется, поворачивается спиной к Рахили Абрамовне и решительными шагами удаляется прочь. И тотчас же слышит за своей спиной:
— Нет, стойте!.. Подождите… Помогите мне, я закоченела.
* * *
— Постарайтесь не дрожать. Да не щелкайте же так зубами. Не ревите! Сейчас вам будет тепло. Пейте… только сразу, залпом.
— Ч-ч-чи-то это такое?
— Гамыра. Пейте!
Рахиль Абрамовна, преодолевая дрожь озноба, приподнимается на жалком ещинском ложе. Зажмурившись, из рук поэта пьет едко и остро пахнущую горячую жидкость. Глоток обжигает ее; сначала ей кажется, что она порядочно хлебнула расплавленного свинца. Но впечатление ожога быстро проходит; наоборот, всё перемерзшее тело женщины вдруг наполняет приятное, живительное тепло.
И уже через минуту — дрожи как не бывало.
— Мне хорошо! — уже томно говорит Рахиль Абрамовна. — Мне совсем тепло, я согрелась. Но противно во рту. Что вы дали мне выпить?
— Гамыру!
— Что это такое?
— Хана, вскипяченная с брусничным вареньем. Лежите, спите — и поэт укрывает Рахиль Абрамовну всем теплым, что только у него имеется: пальто, пыльником, старым грязным, ни разу не стиранным халатом.
— Вам совсем тепло?
— Совсем. Я сейчас усну.
— И отлично. Вот что… чтобы гарантировать вас от простуды, хотите я разотру вам ноги горячей ханой?
Несколько мгновений Рахиль Абрамовна молчит, потом — покорно, безвольно:
— Если это необходимо…
— Это очень нужно!
Ещин возвращается к колченогому столу, на котором еще пылает широким пламенем спиртовка. Он наливает в кастрюльку с ручкой с полстакана ханы и начинает осторожно — чтобы не вспыхнула — разогревать на огне.
— Через пять минут хана горяча, как кипяток.
— Ну, вот и прекрасно! — Ещин доволен. — Сейчас я вам разотру ножки.
Он оборачивается. Боже мой, Рахиль Абрамовна мирно и сладко спит под собственной шубкой и ворохом Ешинского тряпья. На лице Леньки — разочарование и досада. Он с кастрюлькой в руке подходит к постели, стоит над уснувшей женщиной и смотрит на нее, любуясь ее тонкой красотой.
Потом четким своим прекрасным баритоном:
— Бог с ней, пусть спит! — и он залпом выпивает хану, предназначенную для ножек Египтянки. Теперь ему тоже хорошо — тепло и ничего не надо. Бросив что-то под голову, он ложится прямо на холодный и грязный пол своего номера…
На рассвете его будит сердитый женский голос:
— Послушайте, вы… Послушайте!
— А, что? — еще ничего не понимая, Ещин садится на полу.
— Я не могу, я замерзаю!
— Где? Вчера на улице?
— Я и сейчас мерзну. Светает. Выведите меня отсюда, я пойду к приятельнице. Только тише, тише… О Боже, как можно так жить?
— Тында-рында! — бормочет сконфуженно Ещин. — Да, я ваша тетя, конечно. Но в дни Ледяного похода было, знаете, хуже. Не хотите ли еще гамыры, чтобы согреться?.. Я вскипячу …
— Не надо мне вашей ужасной гамыры. Я хочу уйти отсюда!..
* * *
Дня через три китаец-бой принес Леониду Евсеевичу Ещину объемистый, но легкий пакет.
— Что такое? — даже испугался Ленька.
— Моя не знай, — ответил китаец. — Ваша Ещин, ваша бери. Моя не касайся.
В пакете оказалось великолепное голубое шелковое одеяло. Недели три милый мой Ленька им очень гордился, а затем одеяло отошло за долги к хозяину меблированных комнат. Впрочем, Леонид и умер скоро.
ПО СЛЕДАМ ЛЮБВИ[55]
I
Согбенный старостью, весь как бы замшелый, армянин медленно поднялся из-за буфетной стойки навстречу друзьям. Ласково улыбался всеми морщинами темного, на лик иконы похожего лица. Ласково повторял:
— Добро пожаловать, дорогие гости! Добро пожаловать…
Приятели жали руку старику, посмеивались, шутили. Один из них, самый пожилой, толстый, с лицом барственно-надменным, снял пенсне, запотевшее после холодного ноябрьского ветра, и носовым платком протирал стекла.
— Вот уж и зима, отец! — сказал он армянину. — В воздухе снежинки. Как быстро летит время!
— Так и жизнь пролетит, сынок! — лаская глазами, ответил армянин. — И самое лучшее в ней — добрая беседа с друзьями за бутылкой кахетинского.
— А любовь, отец?
— Любовь, сынок, вяжет душу, как плохое вино связывает рот.
— Может быть, только неудачная?
— Нет, сынок, всякая. Во всякой любви грусть и горечь.
— Как, господа? — повернулся толстяк к своим улыбающимся спутникам. — Ведь тоже — философия, а? Неплохо, неплохо сказано, дорогой шашлычный философ!
Приятели прошли в единственную отдельную комнату ресторана. Старик шел за ними медленно и согбенно. Зажег электричество — маленькое окно под потолком почти не пропускало дневного света. А за окном, вверху, шумел город, гукал автомобильными гудками, шаркал тысячами ног.
— Этими нашими пятничными встречами я лечу себе нервы, — сказал один из мужчин. — Право, словно проваливаешься в другой мир!
— В прошлое, — соглашаясь, кивнул головой другой. — Мы ведь тоже — прошлое, обломки его, — жизнь ушла… Не индейцы ли мы, доставленные для показа в сад какой-нибудь всемирной выставки? Позволили построить вигвам, отгородили — и живи. Все чрезвычайно любезны, но за ограду не выпускают.
— Именно так, — согласился первый. — Но только без горечи зазвучавшей в вашем голосе. Я из прошлого всегда мысленно делаю прыжок в будущее, через настоящее, — настоящим я не интересуюсь, — ощущаю себя тем, на кого смотрят через триста лет… Вот мы в этом подземелье. Вспомним описание средневековых кабачков, хотя бы — Анатоля Франса… Какие люди появлялись перед их очагами, какие встречи проходили, какие мысли рождались! А ведь для них, для тех, чьи лица озаряли красные отблески очага средневековых таверн, всё это было лишь бытом, повседневностью. Такой же, как для нас этот кавказский «Мегу»…
