Небо затянуто низкими облаками. Прожектор на куполе «Тритона» освещает мокрые дюны, застывшего «Тролля» на берегу, упавший на бок «Северный Ветер», едва различимый из-за волн тумана, поднимающихся с моря.
На границе темноты вспыхивают и гаснут фосфорические точки. Время от времени сквозь освещенный коридор проползает местная тварь, подставляя под луч прожектора лоснящийся пятнистый бок, тяжело вздувающийся и опадающий в такт дыханию. Твари напоминают королевских щитозубов с Проциона-4, с двойным пилообразным гребнем вдоль позвоночника. Микрофоны доносят шипение, отрывистый клекот, скрип песка под тяжелыми телами.
Настроение под стать погоде. Монтаж блока гиперсвязи закончен, но взлететь мы по-прежнему не можем. Еще днем, когда мы перетаскивали блок связи из «С. В.», у Лены начался озноб. Под вечер она уже металась в бреду. Это могла быть инфекционная лихорадка, если бы на Чарре существовала микрофлора, совместимая с человеческим обменом веществ. Анализ крови подтвердил отсутствие антигена в плазме.
Нервная реакция на потрясение? Вздор. Лена Галактионова, умирающая оттого, что за ней погнался сумасшедший «Тролль»? Чепуха. Ну, была еще мертвая девушка. И что? Было здесь что-то не так. Словно какая-то сила задалась целью во что бы то ни стало задержать нас на планете.
После консультации с диагностером Алексей ввел Елене какие-то лекарства.
— Будет жить, — с апломбом матерого реаниматолога заявил он, бросая инструменты в стерилизатор.
— Тебе бы все шутки шутить, Леша.
— Какие шутки… — Алексей опустился на край выдвижной панели рядом с диагностером. Помолчали. Алексей вздохнул, — Честно говоря, после того как мы сдали зачет, я думал, что ни с чем подобным в ближайшее время уже не столкнемся.
Я покусал губу.
— Что ты об этом думаешь?
— Ничего я не думаю. Глупейшая история, и влипли мы совершенно бездарно.
К счастью, в конце дня состояние у Лены улучшилось: жар спал, но давление еще оставалось низким. Было неясно, как Лена справится со стартовой перегрузкой. В подобных случаях инструкция разрешает взлет лишь при крайней угрозе для экипажа. И, поскольку крайней угрозы в поле зрения нет, мы пока ждем.
На единственном включенном экране в рубке полоса побережья, освещенная прожектором.
Алексей задумчиво смотрит на перематывающийся полетный дневник. В третий или четвертый раз мы прослушиваем запись. К сожалению, на главный вопрос, что же произошло с экипажем «Тритона» и где искать ребят, здесь нет ответа.
Они приземлились десятого декабря. И приземление, и первые три дня прошли без осложнений. Планета как планета, один из кислородных миров, так похожих на Землю. Голубое небо над головой, прохладный океан, закаты и звезды, видимые сквозь облака, — это все действует в высшей степени расслабляюще, особенно после двухмесячного рейса — курорт. Нетрудно представить себе Гришу Чумакова со товарищи в шортах и теннисках, омывающих сандалии в пене прибоя. Ну как же, земля обетованная, агнцы почивают в ногах у льва. Впрочем, может быть, все было и не так, даже наверняка не так. Сколько раз я уже замечал, как логика во мне начинает отступать перед волной раздражения.
В первые два дня они совершили несколько радиальных экспедиций. Гришу Чумакова особенно интересовал тотемный столб в океане. Перед рассветом над столбом кружили огромные трехглазые птицы, но, как добраться до них, Гриша еще не решил. А на третий день они впервые увидели амазонок.
Это было что-то вроде гонок в океане. Около десятка амазонок, оседлавших пятнистых щитозубов, мчались вдоль побережья. Происходило это на закате, быстро темнело, кавалькада мчалась метрах в ста от берега, но было видно, что целью их является тотемный столб. Так это или нет — пока вернулись в «Тритон» и включили прожектор, океан был пуст. Только одинокий душераздирающий визг прокатился над побережьем, когда прожектор начал шарить по скальным барельефам.
А ночью они впервые не смогли нормально заснуть. Даже тяжело это было назвать кошмарами. Это были какие-то полубредовые видения — полуявь-полусон. Причем видели они приблизительно одно и то же: «Тритон» и побережье с высоты птичьего полета, самих себя, идущих вдоль берега, почему-то ночью, хотя ночью они ни разу не выходили из корабля. И совершенно непонятно, почему Гриша Чумаков и Валентин видели только двух человек, идущих от корабля, а Юра Заяц — четырех, возвращающихся назад. Кто был четвертым — Юра не смог определить, хотя видение было настолько реальным, что Гришу и Валентина он узнал без труда.
Отчета за четырнадцатое декабря на кассете не было. К утру пятнадцатого декабря на корабле оставался один Юра Вергунов. Именно он включил аварийный радиомаяк и продиктовал последнюю запись.
«П-пятнадцатое декабря д-девяностого года», — Юра слегка заикался. Это случалось с ним редко, при сильном волнении.
«Гриша Ч-чумаков и Валентин Иваненко исчезли. П-полагаю вызвать Б-базу через два часа… Вчера в сумерках они с-столкнулись на (невнятно)… с амазонками. Ребята не ус-спели… Стрелами их ранило. На н-наконечниках анализатор не обнаружил н-никакого яда, т-только почвенное загрязнение, но, возможно, там б-было еще нечто, не поддающееся индикации.
Они исчезли н-ночью. Из закрытого корабля».
Некоторое время кассета перематывалась беззвучно.
«Сейчас утро, п-пять сорок. Я включаю аварийный маяк. (Пауза.) Мы пойдем вместе с «Троллем». На з-запястье я надену н-нейтринный браслет. Возможно, ребята где-то рядом. П-полагаю, что вернусь ч-через два часа».
— Ему надо было сначала подняться на орбиту и послать «SOS» по каналу гиперсвязи, — заметил Алексей, — а потом уже спускаться сюда и заниматься частным расследованием, если ему так хотелось совать голову в петлю.
— Кстати, утром мы это сделаем, — сказал я.
— Что, сунем голову в петлю?
— Нет, пошлем «SOS» в сторону Базы.
— А Лена? — спросил Алексей.
— Если она не поправится, я оставлю вас вдвоем на «С. В.» на пару часов.
— Утром?
Я кивнул.
— А если с Леной будет все в порядке?
— Мы не спустимся сюда. Подождем инспекторский рейдер на орбите, — сказал я.
— Между прочим, аварийный маяк до сих пор работает, — заметил Алексей.
— Я и не собираюсь его выключать.
Алексей поднялся и подошел к стойке связи.
— Пеленг браслета по-прежнему не меняется.
— Юго-юго-восток?
— Да, направление на столб в океане.
Я промолчал.
То, что пеленг нейтринного сигнала не менялся, могло означать одно из двух: Юра недвижим, потому что… мертв; либо нейтринный браслет, сорванный у него с руки, валяется где-то в песке или на дне залива.
— Будем спать по очереди? — спросил Алексей.
К ночным звукам, доносимым внешними микрофонами, присоединился какой-то посторонний звук.
— Погоди.
В наступившей тишине раздалось отчетливое постукивание снаружи звездоскафа. Неожиданно мы с Алексеем услышали в глубине корабля характерный чмокающий хлопок — так открывается шлюзовая диафрагма.
— Что это?
Со значительным опозданием вспыхнуло табло разгерметизации корабля.
— Ребята? — Алексей посмотрел на меня. — Это ребята вернулись!
Он вскочил с кресла.
— Стой! — Я схватил его за руку. Даже тяжело назвать это предчувствием. — Стой, наши лучеметы остались внизу.
— Ч-черт! Это уже слишком, Васич. Это кто-то из ребят! Не сходи с ума.
Я метнул взгляд на подсвеченный зеленым дисплей пеленгатора. Позывной нейтринного браслета застыл на азимуте юго-юго-восток как и три часа назад. Мы встретились с Алексеем глазами. Вход в рубку был открыт. Мы услышали, как поднялась и открылась на нашей палубе кабина лифта, и кольцевой коридор наполнился негромким эхом шагов.
Вы обращали внимание на то, как ходят ваши знакомые? Думаю, вряд ли. И тем не менее любой из вас по звуку может различить, торопится человек, волочит ноги от усталости или, наоборот, шаг его тверд и упруг. Да и по каким-то мельчайшим, трудноуловимым особенностям шага можно определить, кто именно идет. Не всегда, но с определенной долей уверенности. А тут — звук шагов был незнакомый. Так не ходил никто из ребят. Было что-то неестественное в их механической ритмичности.