— Ты забываешь, — сказал Алексей, — что звездоскаф достаточно сложный механизм. Им не так просто воспользоваться. Это тебе, душа моя, не вертолет.
— Да, но сейчас на планете есть мы.
— То есть?
— Разумной инопланетной твари не так сложно при желании проникнуть в звездоскаф. А когда мы взлетим…
— Мне кажется, ты сгущаешь краски, — заметил Алексей. — Кроме того, это существо ранено.
— Ну и что?
Алексей открыл и закрыл рот. В темноте, размытой блуждающими огоньками с поверхности кривых асимметричных панелей, нависших над коконом, мне вдруг померещилось, что белки глаз Алексея на мгновение вспыхнули каким-то красноватым отблеском.
Я тряхнул головой, чтобы отогнать наваждение.
— Мы представления не имеем о его способностях, — медленно сказал я, — Возможно, оторви ему руку — за два дня вырастет новая. Регенерация. И рана его давным-давно зажила, и сейчас непонятно, кто кого преследует среди этих бесконечных болот.
Пересилив себя, я снова глянул в лицо Алексею. Мы встретились глазами. Ничего, лицо как лицо. Снова мне показалось, что оно похоже на лицо Поля.
— Что ж это, по-твоему, вурдалак какой-то? Гекатонхейр? — спросил Алексей.
Я пожал плечами.
— Откуда я знаю?
— Людоед?
Опять в отсвете скользящих бликов лицо Алексея стало как-то неузнаваемо меняться. Я почувствовал, что на лбу у меня выступила испарина. Душно, что ли? Зря мы полезли в этот инопланетный корабль, заночевали бы где-нибудь в джунглях. Черт-те что мерещится в полутьме. Я сделал пару глубоких вдохов-выдохов.
Алексей обменялся несколькими фразами с Юрой.
— Невероятно, как эта планета прошла мимо внимания Косморазведки, — наконец сказал Алексей. — Странная планета. Уродливая какая-то. И события на ней происходят какие-то уродливые, непонятные.
Некоторое время Алексей молчал.
— По всей видимости, Валентин утопил спирофон и наушники, когда бросился к вертолету, — сказал Алексеи. — А потом, наверное, ребята увидели его.
Увидели, погнались за ним и… заблудились? Нет, не может быть. Представить Валентина, заблудившегося на занятиях по ориентированию, было абсолютно невозможно.
— Он может вернуться сюда ночью, — сказал я.
— Это было бы даже лучше, — после некоторого раздумья ответил Алексей. — Уложим его около люка залпом из лучемета, и больше никаких проблем. А то — регенерация-мутация.
За отверстием люка была кромешная чернота. Дождь продолжал накрапывать, но вяло, нехотя, что ли, временами совсем прекращаясь. Некоторое время с болота еще раздавалось кваканье, какие-то всхлипы, всплески, приглушенное бормотание. Потом все стихло.
— Давай спать, пожалуй, — сказал Алексей. — Через три часа я тебя сменю.
Он повернулся на бок, обняв лучемет, и вскоре мерно засопел.
Некоторое время в неверных отблесках, бродивших по стенам НЛО, я вглядывался в лицо Алексея (ничего в нем не менялось), потом принял микрокапсулу либродекса и, сев напротив открытого люка, уставился в сырую непроглядную темноту.
5
Он был голоден. Неприятное грызущее чувство в груди, усиливающееся с каждым днем. И голод этот не имел ничего общего с потребностью набить брюхо живым белком. Вернее, это была одна часть голода, которую он удовлетворил сегодня ночью, вдоволь наевшись в прибрежных плавнях.
Он был выродком и знал это. Ему объяснили, в чем суть его болезни, прежде чем отправить сюда. В глубину его существа, души, проникло еще одно, чужое существо, без имени, без лика, без формы — нечто. Большую часть времени оно как бы спало, но время от времени просыпалось и тогда… Это нечто питалось в душах других людей эмоциями: любопытством, нежностью, удивлением, но чаще всего страхом. Большей своей частью оно находилось в пространстве, совсем непохожем на то, в котором он сам обитал, соприкасаясь с миром его планеты какой-то тысячной своей частью. Этот другой мир был миром тьмы, высоких температур, ядовитых галогенных испарений. Это был бесконечно древний, непостижимый обычным разумом мир. Болезнь его не имела ничего общего с шизофренией. Это чужое существо убивало своим голодом окружающих и, насыщаясь, становилось все сильнее и сильнее. Однако чувство насыщения быстро проходило, и нечто вынуждало его искать следующую жертву.
С каждым разом это существо все глубже увлекало его сознание по невидимому склону. И он знал, что, когда существо полностью насытится, он исчезнет из собственного знакомого мира, из Вселенной, в которой родился и станет… кем? Демоном? Ангелом смерти? Этого он себе представить не мог.
Он чувствовал, как в нем развиваются все новые и новые качества, которые с каждым днем все больше отдаляют его от нормальных людей. Например, он мог видеть будущее, события, которые произойдут через несколько секунд или минут. Эта способность пришла к нему внезапно, однажды вечером. Очертания деревьев, облаков вдруг расплылись в наступающей темноте, стали размытыми, словно на город неожиданно опустился туман. Он перевел взгляд на здания. Линии строений и улиц остались четкими. Он испугался, что у него отказывает зрение, и усилием воли попытался стряхнуть наваждение и тут увидел летящую птицу. В небе появился туманный контур, словно бледный инверсионный след, который вопреки логике не рассеивался, а стал быстро сгущаться, превращаясь в размытый узнаваемый силуэт, и вдруг его начал стирать с неба необычайно четкий, видимый до мельчайших перышек приближающийся ночной дрозд. Несколько секунд — и «след обратной инверсии» пропал вместе с птицей, зато появился новый, потом еще один. Ночные дрозды летели к морю.
Позже он заметил еще одну особенность. Птица больная или та, что должна была скоро погибнуть, не имела ясных очертаний. А через несколько дней с ужасом увидел, что его собственное тело начало терять четкость. Но это было совсем другое: он обрел способность менять облик, превращаться во что угодно. Это пришло само собой, как приходит к ребенку способность держаться на ногах, сначала неуверенно ковылять, а потом и бегать. Он обрел способность принимать образ почти любого животного или растения. Материальное тело его постепенно как бы утрачивало стойкость, словно он уже только частично находился в собственном мире.
Его пытались исследовать, лечить, но… Все, что удалось выяснить, прежде чем он убил двух лаборантов, то, что он не мог насыщаться душами животных. И его решили отправить сюда, где тот, другой, внутри его мозга не мог питаться, а следовательно, должен был в конце концов погибнуть, возможно, через пять или десять лет. Ему объяснили, что это будет мучительно, скорее всего, он перенесет это как тяжелую болезнь, но через десять лет за ним прилетят.
И все же ему повезло. Повезло? Он знал, что для того чтобы ускользнуть из старого мира, ему осталось совсем немного, может быть, три или четыре души. Кто же мог ожидать, что на этой первобытной планете могут оказаться разумные существа. Кто? Да хоть разведчики из другой галактики. Это ему было все равно. Это была пища, которая позволит ему закончить цикл и уйти. И он не видел особых препятствий, что могли бы помешать ему.
Перед рассветом Алексей растолкал меня. Странный сон я все-таки видел, успел подумать я. Не снились мне раньше такие сны. Черная, из клепаного железа тяжелая дверь, покрытая витым узором, в подвале какого-то здания. Странная дверь. Ржавые петли, кольцо вместо ручки. А за ней — мир без дна и света, населенный бесплотными чудовищами. Мир, где беззвучный крик застревает в глотке и можно падать тысячу и тысячу лет в могильную темноту мимо парящих островов, проросших насквозь косматыми бородами корней. Я стоял на краю и слышал, как чей-то голос зовет меня из чернильной тьмы: «Лети! Не бойся!» И я уже шагнул было вперед, но в последний момент внезапно понял, что это лишь ветер шумит у меня в ушах, и, извернувшись, успел ухватиться за ручку-кольцо, ощущая под пятками миллионы и миллионы километров пустоты под собой. Несколько бесконечно долгих секунд (часов? веков?) я висел над пропастью, обливаясь потом, ногами стараясь найти малейшую опору, чтобы подтянуться, и вдруг услышал, как по подземному коридору кто-то приближается ко мне.