Новая хаконская власть железной рукой проводила в жизнь новые порядки, новую идеологию, скопированные по шаблонам проклятого Велгона. Во главу угла ставился вытащенный из забвения призрак космополитизма, пожалуй самой страшной идеологии прошлого, давно изжитой и отброшенной ради выживания человечества. Идеологии растления и деградации, тихо и незаметно уничтожающей исконные ценности, мягко и заманчиво для большинства подменяя их мультикультурными, выводя в итоге новую популяцию общечеловеческого стада. Популяцию лишенную корней, выращенную на псевдодуховных ценностях, покорную воле кукловодов. Так было в докосмическую эру.
Теперь же, разноликое, разношёрстное, но тем и богатое и сильное человечество Темискиры было научено горьким историческим опытом. Велгонский идеологический экспорт так просто не приживался, его можно было насадить только силой оружия. В Хаконе велгонцам это удалось, почти удалось. Полтора десятка лет — слишком мало для взращивания новой популяции. Не успела новая власть и её велгонские кукловоды выкорчевать из народов Хаконы национальную самобытность, не смогли подвести обывателей к общему знаменателю. Реакция росла. Не сразу росла, первые годы население устало от ужасов гражданской войны и надеялось переждать. Потом начались гражданские акции, их неизменно подавляли со всей жестокостью. Потом вторая волна эмиграции, а перед нынешней войной, третья. Эмигрантские землячества по национальному признаку и филиалы ХВБ, раскиданные по многим странам, стали в современном мире объективной данностью и частью политики.
Велгон ненавидели. Его боялись. Ненавидели за экспорт жуткой идеологии, за социальные эксперименты над собственным населением, давно ставшим безликим, забывшим свои корни и культуру. По сути, это форма рабства, где рабовладельцем был госаппарат.
За это его боялись и в Новороссии, очень страшно было представить даже, что с трудом сбережённая во времена Упадка и эпохи Дикости русская самобытность вдруг растворится в безликости человечества нового типа — по версии Велгона. Не для этого в Новороссии сохранили историю докосмической и галактической эр, да и последних весьма не лёгких веков. Не для этого Новороссия хранит культуру предков. Пусть в чём–то и закостеневшую культуру, ведь консервативные настроения всё ещё сильны, но свою родную, исконную.
Русская армия знала, за что сражалась. Вторжение Велгона в союзную Аргивею, это только повод для Новороссии. Попробуйте разъяснить мобилизованному обывателю про пакт о взаимопомощи, про союзнический долг, про геополитику. Возьмут ли за живое солдата эфемерности большой политики? Захочет ли он погибать вот за Это? Нет, русская армия воевала не за геополитические интересы, она сражалась за Русский Мир.
Мысли Масканина снова вытеснили приятные воспоминания, конечно о женщинах. Ему было, что вспомнить. Проваливаясь в сон, он так и не соизволил убраться в другую комнатку, умостившись на выстроенные в ряд табуретки. Захочешь спать, уснёшь где угодно и как угодно. Через пару минут его принял в своём царстве древний терранский бог сновидений Морфей.
Назначенное на утро совещание было отложено. Аршеневского по телефону срочно вызвали на КП полка.
Проснувшись после аж трёхчасового сна в окружении двух писарей (или писарских душ, как их называли остальные бойцы), игнорировавших его вторжение в их тихую вотчину, Масканин обнаружил, что был единственным в этот момент находящимся в штабе офицером и отправился в расположение роты.
И застал обычную при позиционном сидении суету. По траншеям, пригибаясь, сновали бойцы, изредка на кого–то рявкали унтеры. Где–то углубляли отдельные окопчики и щели, где–то укрепляли деревянную обшивку траншейных стенок или подновляли ниши. Вполне мирная картина, если не воспринимать то и дело звучавших по обе стороны нейтральной полосы пулемётов. Но впечатление быстро растаяло, когда он наткнулся на Танюшу, занятую осмотром и первой помощью раненного в плечо егеря.
— Откуда его? — спросил он у наблюдавшего эту картину сорокалетнего бойца из первого взвода. А через секунду уже и вспомнил его фамилию — Ткачук.
— Снайпер, — ответил Ткачук таким тоном, словно его о погоде спросили. — Прошлого укокошили, теперь вот, значит, новый сегодня появился. Хорошо хоть далеко до нас, а то б насмерть.
Масканин с ним согласился. На семистах метрах хаконские снайперы как правило не работали. Не очень–то на такой дистанции стандартная Kors-2\S годилась, если только оптику на неё под индивидуальный заказ не ставили. Но это не для рядовых бойцов такая оптика. Обычно с трёхсот–четырёхсот метров шмаляли, тогда да, снайперы настоящим бедствием становились, если своих под рукой не оказывалось. Впрочем, семьсот метров — это как посмотреть, в этом деле всё от индивидуального мастерства зависело. И сейчас иногда они заедали, подползали поближе в темноте, делали позиции на нейтралке. Так минувшей ночью хаконский снайпер пулемётчика снял. Пуля под ключицу попала навылет, но пока в медпункт тащили, помер. Зато этого хакона из своей "Унгурки" тот самый Геллер заткнул. Всё ж таки хороший винтарь эта СКВэшка, дальность приличная — до тысячи двухсот метров спокойно бьёт, если умеешь, да и калибр 12,7–мм защиту любой лёжки прошибает.
Танюша тем временем закончила обрабатывать раненого и грозно прикрикнула на собственных санитаров:
— Что расселись, орлы? Живо на носилки его! И к нам!
Умеет девочка приказывать, ничего не скажешь. Вон как санитары подскочили. Хороший бы из неё военврач вышел, если б доучилась.
А Танюша тем временем поправила коротко остриженные волосы и достала из медицинской сумки сигарету. Обычную солдатскую безфильтровую. Тщетно пошарила в сумке же красными от холода пальчиками, с коротко остриженными ногтями, чем прикурить, не нашла и похлопала по карманам бушлата. И тут увидела Масканина, отчего сразу нахмурилась. Да уж, не сошлись характерами.
— Привет медицине! — как можно дружелюбней поприветствовал Максим, подойдя. Протянул горящую бензиновую зажигалку. Курить–то он не курил почти, но зажигалку и спички имел. Куда ж без них в нехитром солдатском быту?
— Спасибо, — выдавила санинструктор, прикуривая. И тут же зажав сигарету в зубах, копируя видимо манеру мужиков с многолетним стажем курильщиков, начала поправлять давно выцветшую нарукавную повязку с красным крестом.
И зачем ей это понадобилось? Готовилась к трудному разговору и как бы невзначай показывала, что она, мол, и свое начальство имеет? Навязываться Максим не собирался, к тому же припомнился утренний разговор с Пашкой. О нём и спросил:
— Чергинца не видела?
— У себя должен быть. Тут Минандо припёрся с инспекцией. Сначала химпосты проверял, теперь за противогазы принялся.
— Понятненько. А Арефьев с ним? Она пожала плечами.
— Ну, счастливо, медицина… — бросил он и взял курс на блиндаж второй ПРОГ — полуротной огневой группы.
Если бы он, дурак, знал, как она его сейчас проклинала, глядя в спину. Костерила вперемешку с мольбами и теми ласковыми словами, которые говорят только наедине. Ну, почему, Господи, он такой непроницательный? Такой не чуткий? Грубый, мрачный, сухой… Танюша всё понимала. И отношений боялась, насмотрелась за полгода всякого. Что убить его могут, понимала, или покалечить. Страшно… А иногда ей хотелось самой сделать первый шаг, а там как судьба распорядится. Хоть день, хоть месяц счастья. Но верх неизменно брала девичья гордость, да и воспитание. "Гад же ты, Масканин", в который раз подумала она…
Острое желание поискать недостатки во взводах, возникшее после разноса комбата, после короткого отдыха сильно притупилось. Да и бардака в расположениях не наблюдалось, служба унтерами была поставлена исправно. Егеря не привыкли халявить, или же шаропупить, выражаясь солдатским жаргоном. Передний край всё же.
Чергинец оказался в своём блиндаже, занятый инвентаризацией, подстёгнутый к этому видимо инспекцией начхима.
Не желая ничего обсуждать в присутствии посторонних, а в блиндаже помимо фельдфебеля находилась половина ПРОГ, Масканин не заходя поманил его наружу. Как всегда при приватных разговорах, они уединились в полукапонире.