Уже немного успокоившийся, он некоторое время подождал. Будем рассуждать логически. Обычный поход. Палатки, костер.

Только вот здесь не Земля. Только вот здесь чужая планета на другом конце галактики.

В кустах что-то хрустнуло.

Вот и мои кимонцы. Идут, не выдержали. Поняли, что этим меня не пронять. Идут.

В кустах снова раздался хруст, а потом звук покатившегося камешка. Бишоп не шевельнулся.

Им меня не напугать.

Не напугать.

Ноздри уловили запах. Бишоп подскочил, дернулся, споткнулся, чуть не упал в огонь, лихорадочно восстановил равновесие и отпрыгнул – чтобы оставить костер между собой и зверем, запах которого учуял.

Распахнутая огромная пасть и зубы. Чудище подняло голову и клацнуло челюстями, как в рисованном мультике. Пасть с лязгом захлопнулась, из массивной глотки исторгся стонущий вой.

Бишопу в голову пришла безумная мысль: зверь не настоящий. Это часть розыгрыша. Продукт больной фантазии. Смогли же они создать почти классический английский лес, – а ведь всего-то и требовалось обставить мебелью дом! Создание зверя займет считаные секунды.

Существо подалось вперед, и Бишоп подумал: настоящий хищник должен бояться огня. Огня боятся все звери. Если я буду держаться ближе к костру, оно меня не достанет.

Он нагнулся и ухватил головню. Все звери боятся огня.

Этот не боялся.

Чудище не обратило внимания на пламя. Вытянуло шею, принюхалось.

Оно не торопилось; оно не испытывало сомнений, что добыча не уйдет.

По спине покатились струйки пота.

Зверь с неторопливой грацией двинулся в его сторону, скользя вокруг костра.

Бишоп отпрыгнул, разворошил огонь.

Зверь пригнул голову, встопорщил спину. Хвост колотил из стороны в сторону.

Вот сейчас Бишоп испугался. По коже пробежали мурашки, стало не до шуток.

Он ведь не настоящий?

Настоящий.

Никакая не шалость и не жестокая шутка. Зверь.

Бишоп напружинил ноги, готовый бежать, уворачиваться – или вступить в драку, если уж не будет выхода. Хотя против чудовища, которое смотрело на него через огонь, шансов не было, все равно – он будет сражаться до конца. А какие еще варианты?

Зверь прыгнул. Бишоп сделал рывок в сторону.

Споткнулся и рухнул в костер.

Откуда-то протянулась рука, вытащила из огня. Голос что-то выкрикнул, гневно и предостерегающе.

Потом со вселенной опять что-то произошло. Бишоп почувствовал, что распадается на части, – и вновь стал целостным.

Обожженная рука горела. Одежда тлела, и он принялся охлопывать ее здоровой рукой.

Голос произнес:

– Простите, сэр. Случившееся недопустимо.

Кимонец был высок, гораздо выше, чем те, кого Бишоп видел прежде. Под три метра, пожалуй. Или… Нет, какие три? Он был не выше, чем высокие земляне. Манера держаться, осанка, взгляд, интонации – вот что делало его гигантом.

Это первый кимонец, подумал Бишоп, по которому видны следы возраста. Посеребренные виски, изборожденное лицо – как у охотника или моряка, который вглядывается в даль.

Они стояли лицом к лицу – в комнате, от взгляда на которую у Бишопа перехватило дыхание. Он не смог бы ее описать, такое надо просто увидеть. Не комната – частица тебя, частица мира, частица всего, о чем ты когда-либо думал и мечтал. Комната не имела границ; она растворялась во времени и пространстве; в невообразимом времени и пространстве; и, однако, здесь была жизнь, здесь был уют. Здесь был дом.

А когда он кинул второй взгляд, впечатление было совсем другое. Искренность. Место, где можно жить просто и ясно; комната и ее хозяева словно проросли друг в друга.

– Я с самого начала был против, – сказал кимонец. – И теперь убедился, что не зря. Однако дети так хотели, чтобы вы…

– Дети?

– Ну конечно. Я отец Элейн.

Он произнес не «Элейн», иначе. Элейн была права: это имя ни один землянин произнести не в состоянии.

– Как ваша рука? – спросил мужчина.

– Все в порядке, – ответил Бишоп. – Просто немного обжег.

Он слышал себя словно со стороны. И не мог бы сдвинуться с места, заплати ему хоть миллион.

– Я позабочусь о компенсации, – сказал кимонец. – Поговорим об этом позже.

– Пожалуйста, сэр, – услышал Бишоп свои слова. – Прошу вас, сэр, отправьте меня в отель.

Он уловил вспышку понимания собеседника, его сострадание и жалость.

– Разумеется, – сказал высокий, – с вашего позволения, сэр…

Однажды дети захотели щенка. Обычные земные дети, совсем обычные. Они любили играть и захотели щеночка, спутника по играм. Отец возражал: какой вам щенок, вы не умеете за ним ухаживать. Но они так просили, так умоляли, что в конце концов отец принес в дом собаку – прелестного малыша, неуклюжего, с толстым мягким животиком, на нетвердых толстых лапах, с ласковым ясным взглядом, наполненным чистой щенячьей радостью.

Нет, если вы подумали, что дети его намеренно мучили, то вы ошиблись. Просто они были детьми, а дети жестоки. Они его тормошили, дергали за уши и хвост, дразнили. Однако щенка переполняла радость и любовь. Он обожал играть; что бы дети ни делали, он снова прибегал к ним. Он даже испытывал гордость: с ним возятся людские детеныши, а ведь люди – это совсем особая раса, далеко обогнавшая собак в культуре и интеллекте.

Только вот сострадания эта раса не имеет.

Однажды дети отправились на пикник, а вечером, усталые и от усталости рассеянные, ушли домой. А щенка забыли.

А что такого? Дети всегда все забывают, хоть ты что. А щенок – ну, это же просто щенок?

Буфет произнес:

– Вы очень поздно сегодня, сэр.

– Да, – тускло согласился Бишоп.

– Вам больно, сэр. Я чувствую, что вам больно.

– Рука, – пояснил Бишоп. – Обжег в костре.

Панель буфета отъехала.

– Положите руку сюда, сэр. Я залечу в два счета.

Вложив руку в отверстие, Бишоп ощутил прикосновение, легкое и осторожное.

– Ожог несильный, сэр, – сказал буфет. – Однако, полагаю, очень болезненный.

Ожог тоже потешный, подумал Бишоп.

А весь этот отель – кукольный домик. Или конура для щенка.

Дети на Земле тоже так играют: картонные коробки, пара фанерок, раз-два, скрепить все вместе на живую нитку, разрисовать «волшебными» знаками…

По сравнению с комнатой, куда принес его высокий, их отель не больше чем шалаш – и, если подумать, шалаш слишком ярко, слишком крикливо раскрашенный.

А мы?

А мы-то?

Домашние питомцы местных деток. Щеночки для планеты Кимон.

Привозные щеночки. Ценные.

– Простите, сэр, – сказал буфет. – Вы не правы. Не щенки.

– Что-что?

– Еще раз простите, сэр. Мне не стоило бы вмешиваться. Однако я не хочу, чтобы вы думали…

Бишоп произнес горько:

– Один голый расчет. Вы разговариваете со мной сейчас лишь потому, что этого желают они. Собственно, вы и есть один из них.

– Уверяю вас, это не так.

– Разумеется, вы станете отрицать. Вперед, выполняйте свою работу. Вы ведь сказали мне еще не все, что они желали до меня донести? Так договаривайте.

– Вы, конечно, вольны думать что хотите, – ответил буфет. – Тем не менее, если бы вы воспринимали себя как товарища по играм…

– Ну, разумеется!

– Это несравнимо лучше, – настаивал буфет, – чем считать себя всего лишь щенком.

– Так вот какую мысль мне хотят внушить!

– Вовсе нет. Все зависит от вас самого, сэр.

Хорошо, пусть: товарищи по играм, а не домашние животные.

Детишки Кимона приглашают оборванных сопливых беспризорников из захолустья, чтобы с ними поиграть.

Конечно, это куда лучше: быть гостем, а не закупленным бобиком.

И даже если так, то все происходящее – затея местных молокососов: именно они разработали правила отбора «приглашаемых», они возвели отель, оборудовали его и обставили, причем комнаты приобретали постепенно все больший блеск; они придумали для землян так называемую «работу»; они наладили выпуск валюты.

Хотя, может, все и не совсем так.