– Никто не уехал.

– Разумеется.

Они сидели и прихлебывали из бокалов.

– Помни мой совет: не думай. Только так можно выдержать. У тебя все отлично. Лучше, чем на Земле. Приятная легкая жизнь. Не о чем переживать. Хорошая жизнь, лучше и быть не может.

– Да, – сказал Бишоп. – Ты права, конечно.

Она покосилась в его сторону:

– Дошло?

И они еще выпили.

В углу несколько человек хором что-то распевали: репетировали. Чуть дальше ссорилась пара.

– Здесь слишком шумно, – сказала Максин. – Хочешь посмотреть мои картины?

– Картины?

– То, чем я зарабатываю на жизнь. На самом деле они ужасные, но никто не замечает.

– Конечно, хочу.

– Тогда цепляйся.

Он изумленно вытаращился на Максин.

– По-настоящему, конечно, не научиться. Однако освоить трюк-другой – оно как-то само выходит. И у тебя выйдет.

– Цепляться?

– В смысле, за мой разум. Не в физическом смысле, конечно. Обойдемся без лифта.

– Я не умею.

– Просто отпусти себя, – сказала Максин. – Мысленно расслабься и попробуй ко мне потянуться. Не пробуй мне помогать, все равно не сумеешь.

Бишоп расслабился и потянулся, гадая, правильно ли все делает.

Вселенная раскололась и затем вернулась на место.

Они стояли в другом помещении.

– Глупо с моей стороны, – сказала Максин. – Однажды я промахнусь и застряну в стене.

Бишоп подавился вдохом.

– Монти упоминал, что у тебя кое-что получается.

– Все равно до конца это не освоить, – вздохнула Максин. – Человеческая раса не способна… мы просто не дозрели. Чтобы развить такие способности, требуются тысячелетия.

Бишоп огляделся и присвистнул.

– Ничего себе!

Это вообще нельзя было назвать комнатой, хотя мебель здесь была. Стены тонули в дымке: на западе покрытые снегом горы, на востоке лесная река; везде цветы и цветущий кустарник, вырастающий прямо из пола. В комнате стояли голубоватые сумерки; где-то вдали негромко играл оркестр.

Буфет спросил:

– Мэм что-нибудь желает?

– Выпить, – распорядилась Максин. – Не слишком крепкое, мы уже распили бутылочку.

– Не слишком крепкое, – повторил буфет. – Одну секунду, мэм.

– Иллюзион, – объяснила Максин. – Иллюзион до последней детали. Однако красивый, ничего не скажешь. Хочешь берег моря? Он наготове, сто́ит только мысленно представить. Или заснеженные вершины. Пустыня. Старый замок. Все ждет своего часа.

– Как хорошо продается твоя живопись, – сказал Бишоп.

– Не живопись. Моя хандра. Начинай раздражаться, Чистюля. Ходи в унынии. Начинай думать о суициде. Самый верный способ. Раз! – и у тебя уже лучший люкс. Просто чтобы поднять тебе настроение.

– Хочешь сказать, кимонцы обепечивают тебе такие хоромы по собственной инициативе?

– Конечно. Их только побудить надо. Иначе будешь лохом – останешься куда запихнули.

– Мне и мой номер нравится. Но этот…

Она засмеялась:

– Разберешься.

Появились напитки.

– Садись, – предложила Максин. – Луну желаешь?

И за луной дело не стало.

– Можно заказать две или три. Предпочитаю одну – похоже на Землю. Как-то уютнее.

– Есть ведь какой-то предел, – сказал Бишоп. – Не могут же они постоянно улучшать тебе условия. Все равно наступит момент, когда даже кимонцы будут не в состоянии придумать что-нибудь новенькое.

– Ты столько не проживешь, – усмехнулась Максин. – Все новички недооценивают кимонцев. Вы думаете о них как о людях, как о землянах, только умеющих немножко больше. А это не так, совершенно не так. Они чужие. Чуждые. Как Человек-паук из комиксов, просто форма человекоподобная. И они научились правильно поддерживать с нами контакт.

– Но зачем им это? Зачем…

– Чистюля, – вздохнула она, – этим вопросом мы не задаемся. Если об этом думать, то можно свихнуться.

Он рассказал своим кимонцам о человеческой традиции устраивать пикники, и идея их зацепила. Его подопечные взялись за ее реализацию с совершенно детским восторгом. Нашли подходящее место на склоне горы: дикое, девственное, покрытое густым кустарником. Здесь тек ручей; вода его была прозрачна как стекло и холодна как лед, а по берегам росли цветы.

Кимонцы играли и затевали веселую возню. Плавали, загорали, слушали его истории, усевшись в кружок, подкалывая и перебивая, заводили споры.

Теперь он знал, что на уме у них нет ничего дурного, только жажда развлечений. Теперь и он мог над ними потешаться. Про себя.

Всего неделю назад такая ситуация оскорбляла бы и унижала его, приводила бы в ярость; сейчас он принял условия, заставил себя принять. Если угодно получить клоуна, будет им клоун. Если уж он напялил на себя шутовской колпак с колокольчиками и пестрые одежки, то пусть краски будут яркими, а колокольчики звенят звонко и весело.

Временами кимонцы бывали злы и бессердечны, однако сознательно вреда не причиняли. С ними вполне можно было поладить, если знать, как себя вести.

В тот вечер они расселись вокруг костра и болтали, в кои-то веки оставив его в покое. Элейн и Бетти нервничали, а Джим из-за этого над ними подшучивал.

– Звери к огню не подходят, – убеждал он.

– Здесь есть звери? – спросил Бишоп.

Джим ответил:

– Н-ну… Почти нет.

Бишоп прилег и уставился на пламя, слушая голоса и радуясь минутной передышке. В голову пришло сравнение: так щенок забивается в угол от компании малолетних пакостников, которые не хотят оставить его в покое.

Он смотрел на огонь и вспоминал прежнюю жизнь: выезды на природу, походы. Они так же разводили костер и устраивались вокруг. И видели старое, привычное небо Земли.

Снова костер. Пикник. Только небо чужое.

Сегодняшний костер символизировал Землю, ведь кимонцы никогда прежде не слышали о пикниках. Есть куча вещей, о которых они никогда ничего не слышали. Варварских, смешных, дурацких вещей.

Не ищи ничего масштабного, сказал тем вечером Морли. Ищи мелочи, мелкие подсказки, намеки.

Им нравятся картины Максин, а ведь те примитивны. Примитивны и не очень-то интересны. Может ли быть, что до появления землян кимонцы ничего не знали о живописи?

Есть ли вообще бреши в броне здешней цивилизации? Маленькие, незаметные бреши, как вот пикники или примитивная живопись, ради которых местные не поленились выписать к себе землян?

Где-то здесь может крыться ответ, который он ищет для Морли.

Бишоп так погрузился в раздумья, что забыл закрывать щитом свои мысли, забыл, что его мысли – открытая книга.

Голоса затихали, сходили на нет, и вот наступила торжественная ночная тишь. Скоро пора возвращаться – кимонцам по домам, а ему в отель. Интересно, где это место? Здешние расстояния измеряются быстротой мысли.

Пора подбросить в костер дров, подумал Бишоп, заставляя себя подняться.

И обнаружил, что остался один.

Они ушли и бросили его здесь.

Просто забыли.

Быть такого не может! Кимонцы наверняка прячутся поблизости, затаившись в ночной темноте. Это просто шалость, розыгрыш! Желание напугать. Сначала упомянули зверей, а затем, пока он дремал у огня, спрятались. Сейчас наблюдают за ним, копошатся в мыслях, пьют его страх.

Бишоп взял бревно и подбросил в огонь. Посыпались искры.

Он спокойно сел на место и поймал себя на том, что инстинктивно сутулит плечи: так силен, так близок был ужас одиночества в чужом и чуждом мире.

Сейчас он впервые осознал всю чуждость Кимона. До сих пор этого ощущения не возникало, разве что на несколько минут в парке, когда он провожал глазами тающий вдали катер. Впрочем, даже тогда он знал, что его встретят, проводят и позаботятся.

Вот оно. Мы всегда под надзором. О нас заботятся – отлично, щедро. Обеспечивают кров, защиту, лелеют. Вот именно, лелеют. А раз так, очень скоро Элейн и остальным прискучит игра в прятки, и они вернутся к костру.

Возможно, сказал себе Бишоп, и я должен обеспечить то, за что они платят. Изобразить испуг, звать, выкрикивать в темноту имена, сделать вид, что до ужаса боюсь хищников. Конечно, они говорили мельком, не впрямую. Якобы случайная реплика – и разговор заходит о другом. Никакого нажима. Единственное предположение мимоходом: здесь водятся опасные звери.