321. «Как жадно, затая дыханье…»{*} Как жадно, затая дыханье, склоня колена и плеча, напьюсь я хладного сверканья из придорожного ключа. И, запыленный и счастливый, лениво развяжу в тени евангелической оливы сандалий узкие ремни. Под той оливой, при дороге, бродячей радуясь судьбе, без удивленья, без тревоги, быть может, вспомню о тебе. И, пеньем дум моих влекома, в лазури лиловатой дня, в знакомом платье незнакома, пройдешь ты, не узнав меня. 15 июня 1923 Слова — мучительные трубы, гремящие в глухом лесу, — следят, перекликаясь грубо, куда я пламя пронесу. Но что мне лай Дианы жадной, ловитвы топот и полет? Моя душа — огонь громадный — псов обезумевших стряхнет! Стряхнет — и по стезе горящей промчится, распахнув рога, сквозь черные ночные чащи на огненные берега! <23 сентября 1923> 323. «Из мира уползли — и ноют на луне…»{*} Из мира уползли — и ноют на луне шарманщики воспоминаний… Кто входит? Муза, ты? Нет, не садись ко мне: я только пасмурный изгнанник. Полжизни — тут, в столе; шуршит она в руках; тетради трогаю, хрустящий клин веера, стихи — души певучий прах, — и грудью задвигаю ящик… И вот уходит всё, и я — в тенях ночных, и прошлое горит неяро, как в черепе сквозном, в провалах костяных зажженный восковой огарок… И ланнеровский вальс не может заглушить… Откуда?.. Уходи… Не надо… Как были хороши… Мне лепестков не сшить, а тлен цветочный сладок, сладок… Не говори со мной в такие вечера, в часы томленья и тумана, Когда мне чудится невнятная игра ушедших на луну шарманок… 18 ноября 1923 324. «Я Индией невидимой владею…»{*} Я Индией невидимой владею: приди под синеву мою. Я прикажу нагому чародею в запястье обратить змею. Тебе, неописуемой царевне, отдам за поцелуй Цейлон, а за любовь — весь мой роскошный, древний, тяжелозвездный небосклон. Павлин и барс мой, бархатно-горящий, тоскуют; и кругом дворца шумят, как ливни, пальмовые чащи, все ждем мы твоего лица. Дам серьги — два стекающих рассвета, дам сердце — из моей груди. Я царь, и если ты не веришь в это, не верь, но всё равно, приди! 7 декабря 1923 Свеча прозрачная мигает. В окно синеет Рождество. Где ты живешь? Где пробегает дыханье платья твоего? И у шарахнувшейся двери какого гостя средь гостей встречают бархатные перья твоих стремительных бровей? А помнишь — той зимой старинной, — как жадно ты меня ждала, как елка выросла в гостиной и лапой в зеркало вросла. На лесенке, чуть прикасаясь рукою к моему плечу, другую тянешь, зажигая свечу на ветке об свечу. Горят под золотистым газом лучи раскинутых ключиц, а елка — в дымчатых алмазах, в дрожанье льющихся зарниц. И спрыгиваешь со ступени — как бы вдоль сердца моего, — и я один… Мигают тени. В окно синеет Рожество. Свеча сияющая плачет, и уменьшенный образ твой течет жемчужиной горячей, жемчужиною восковой. <25 декабря 1923> Сложим крылья наших видений. Ночь. Друг на друга дома углами валятся. Перешиблены тени. Фонарь — сломанное пламя. В комнате деревянный ветер косит мебель. Зеркалу удержать трудно стол, апельсины на подносе. И лицо мое изумрудно. Ты — в черном платье, полет, поэма черных углов в этом мире пестром. Упираешься, траурная теорема, в потолок коленом острым. В этом мире страшном, не нашем, Боже, буквы жизни и целые строки наборщики переставили. Сложим крылья, мой ангел высокий. <9 марта 1924> |
