Великие, порою, бывают перемены… Но, пламенные мужи, что значит этот сон? Был Петроград — он хуже, чем Петербург, — не скрою, — но не походит он — как ни верти — на Трою: зачем же в честь Елены — так ласково к тому же — он вами окрещен? <23 марта 1924> 328. АВТОМОБИЛЬ В ГОРАХ{*}
Сонет Как сон, летит дорога, и ребром встает луна за горною вершиной. С моею черной гоночной машиной сравню — на волю вырвавшийся гром! Всё хочется — пока под тем бугром не стала плоть личинкою мушиной — слыхать, как прах под бешеною шиной рыдающим исходит серебром… Сжимая руль наклонный и упругий, куда лечу? У альповой лачуги — почудится отеческий очаг; и в путь обратный — вдавливая конус подошвою и боковой рычаг переставляя по дуге — я тронусь. <20 апреля 1924> Дрожащая, в змеином платье бальном, и я пришла смотреть на этот бой. Окружена я черною толпой: мелькает блеск по вырезам крахмальным, свет льется, ослепителен и бел, посередине залы, над подмостком. И два бойца в сиянье этом жестком сшибаются… Один уж ослабел. И ухает толпа. Могуч и молод, неуязвим, как тень, — противник твой. Уж ты прижат к веревке круговой и подставляешь голову под молот. Всё чаще, всё короче, всё звучней бьет снизу, бьет и хлещет этот сжатый кулак в перчатке сально-желтоватой, под сердце и по челюсти твоей. Сутулишься и екаешь от боли, и напряженно лоснится спина. Кровь на лице, на ребрах так красна, что я тобой любуюсь поневоле. Удар — и вот не можешь ты вздохнуть, — еще удар, два боковых и пятый — прямой в кадык. Ты падаешь. Распятый, лежишь в крови, крутую выгнув грудь. Волненье, гул… Тебя уносят двое в фуфайках белых. Победитель твой с улыбкой поднимает руку. Вой приветственный, — и смех мой в этом вое. Я вспоминаю, как недавно, там, в гостинице зеркальной, встав с обеда, — за взгляд и за ответный взгляд соседа ты бил меня наотмашь по глазам. <11 мая 1924> Он первый подошел к барьеру; очи так пристально горели, что Дантес нажал курок. И был встревожен лес: сыпучий снег, пугливый взмах сорочий… Пробита печень. Мучился две ночи. На ране — лед. В бреду своем он лез по книжным полкам, — выше… до небес… ах, выше!.. Пот блестел на лбу. Короче, — он умирал: но долго от земли уйти не мог. «Приди же, Натали, да покорми моченою морошкой»… И верный друг, и жизни пьяный пыл, и та рука с протянутою ложкой — отпало всё. И в небо он поплыл. <8 июня 1924> 1 Неземной рассвет блеском облил… Миры прикатили: распрягай! Подняты огненные оглобли. Ангелы. Балаган. Рай. Вспомни: гиганты промахивают попарно, торгуют безднами. Алый пар от крыльев валит. И лучезарно кипит божественный базар. И, в этом странствуя сиянье, там я купил — за песнь одну — женскую душу и в придачу нанял самую дорогую весну. 24 апреля 1924 2 Представь: мы его встречаем вот там, где в лисичках пень, и был он необычаен, как радуга в зимний день. Он хвойную занозу из пятки босой тащил. Сквозили снега и розы праздно склоненных крыл. Наш лес, где была черника и телесного цвета грибы, вдруг пронзен был дивным криком золотой, неземной трубы. И, он нас увидел; замер, оглянул людей, лес испуганными глазами и, вспыхнув крылом, исчез. Мы вернулись домой с сырыми грибами в узелке и с рассказом о серафиме, встреченном в сосняке. 8 июля 1924 333–335. ПЕТЕРБУРГ{*}
Три сонета 1 Единый путь — и множество дорог; тьма горестей — и стон один: «когда же?..» Что город мой? я забываю даже названья улиц… Тонет. Изнемог. Безлюдие. Остались только Бог, рябь под мостом, да музы в Эрмитаже, да у ворот луна блестит всё та же на мраморных ногтях гигантских ног. И это всё. И это всё на свете… В зеркальные туманы двух столетий гляделся ты, мой город, мой Нарцисс… Там, над каналом, круглыми камнями взбухал подъем, и — с дребезжаньем — вниз. Терзаем я утраченными днями… <24 августа 1924> |
